Андрей нехотя шёл домой к тяжелобольной умирающей жене. Но у самой двери он случайно услышал ее разговор, и оцепенел, ведь она скрыла от него не болезнь, а другую…
Раньше Андрей спешил домой. Там была Елена, ужин, разговоры, обычная жизнь. Теперь дома была только её болезнь. Врачи уже давно не говорили ничего прямо, но он и без слов понимал: жена медленно умирает.
В тот вечер он снова специально задержался на работе, лишь бы не идти домой. Поднялся на этаж, достал ключи — и вдруг услышал из квартиры голос Елены. Это уже было странно. В последние недели у неё едва хватало сил на пару слов, а сейчас голос звучал ровно, почти бодро.
— Главное, чтобы Андрей ничего не узнал раньше времени.
Он замер у двери.
— Нет, пока рано ему говорить, — продолжала Елена. — Он и так слишком много переживает.
У Андрея внутри всё похолодело. О чём она вообще говорит? Что именно скрывает? За все годы брака между ними почти не было тайн, и от этого услышанное звучало ещё страшнее.
А потом он услышал ещё одну фразу:
— Документы уже готовы. Осталось совсем немного.
Он вошёл как ни в чём не бывало.Елена к тому моменту закончила разговор и лежала в постели с закрытыми глазами. Услышав шаги, она открыла глаза и слабо улыбнулась, будто ничего не произошло.
— Ты пришёл?
— Да. Задержался на работе.
Он смотрел на неё слишком внимательно, но Елена выглядела как обычно — уставшая, бледная, осунувшаяся. Ни один жест, ни один взгляд не выдавал, что ещё минуту назад она говорила о каких-то тайных бумагах.
— Как ты себя чувствуешь? — спросил он.
— Сегодня даже лучше, чем вчера.
Она посмотрела на него так, будто хотела что-то сказать. Но промолчала.
Ночью Андрей долго лежал без сна в гостиной, уставившись в потолок. Он пытался убедить себя, что всему есть простое объяснение. Может, речь о лечении. О каких-то справках. О формальностях. Но тогда зачем скрывать это именно от него?
В конце концов он не выдержал.
Тихо поднялся, вошёл в спальню, убедился, что Елена спит, и подошёл к тумбочке. Именно туда она в последнее время убирала какие-то бумаги. Андрей замер на секунду. За все годы брака он ни разу не рылся в её вещах. Но сейчас тревога оказалась сильнее стыда.
В верхнем ящике были лекарства, блокнот, обычные мелочи. Во втором лежала тёмно-синяя папка. Андрей достал её и открыл.
На первой странице были официальные документы с печатями. Он сразу увидел свою фамилию и нахмурился. Стал читать дальше — и через несколько секунд побледнел.
Это были не медицинские бумаги. Не завещание. Не долги.
Он перевернул ещё страницу, потом ещё одну, и чем дальше читал, тем сильнее дрожали у него руки. Елена скрывала от него совсем не то, о чём он думал.
На дне папки лежал белый конверт. С его именем. Её почерком.
Андрей медленно вскрыл письмо, пробежал глазами первые строки — и в ту же секунду понял, ради чего умирающая Елена столько месяцев молчала от него правду....
«Андрюша. Я пишу, потому что вслух у меня не получится. Начну плакать, ты начнёшь меня успокаивать, и мы опять ни о чём не поговорим. Ты помнишь, как два с половиной года назад, перед химией, Ирина Викторовна уговорила нас заморозить эмбрионы? Ты тогда сказал: «Пусть будут, вылечишься и родишь». Их три. Они до сих пор там, я каждый год платила за хранение и тебе не говорила, чтобы ты лишний раз не расстраивался.
Я уже не вылечусь и не рожу. Но Света может. Она сама предложила, ещё весной. Я сначала накричала на неё, а потом месяц об этом думала. Она прошла все обследования, Игорь подписал согласие, договор с клиникой готов. Не хватает только твоей подписи.
Почему я молчала. Если бы я сказала тебе это, лёжа вот так, ты бы согласился сразу. Из жалости. А потом всю жизнь растил бы ребёнка, которого хотела я, а не ты. Или наоборот: ты бы отказался, потому что устал. Я вижу, что ты устал. Я вижу, что ты приходишь всё позже. Я не обижаюсь, честно. Я бы, наверное, тоже не хотела к себе приходить.
Поэтому я хотела, чтобы у тебя были бумаги, время и никого рядом. Чтобы ты подумал сам.
Там же лежит моё согласие у нотариуса, на случай, если я не дождусь. Я узнавала: без него ты потом ничего не сможешь сделать. Даже если захочешь.
И ещё. Я сняла деньги с нашего вклада, двести восемьдесят тысяч. На анализы для Светы и на первый этап. Прости, что не спросила. Если откажешься, Ирина Викторовна вернёт то, что не потрачено.
Если ты скажешь «нет», я пойму. Только скажи мне это сам. Не молчи, не задерживайся на работе. Просто скажи.
Твоя Лена».
Андрей прочитал письмо два раза. Потом опустился на пол, прямо у тумбочки, и стал заново листать папку. Теперь он понимал, что видит. Договор с клиникой, где «генетическими родителями» значились Андрей Сергеевич и Елена Викторовна Корнеевы. Медицинское заключение на Светлану Викторовну Лаптеву. Заявление Игоря Лаптева: «Против участия супруги в программе не возражаю», и подпись у него с наклоном, будто он торопился. Квитанции. Нотариальное согласие Елены, плотная бумага с гербовой печатью. Свою фамилию он видел на каждой странице, и везде рядом с ней было пустое место.
Он сидел и не мог понять, что чувствует сильнее. Облегчение, что это не другой мужчина, не долг, не какая-то страшная тайна из её прошлого? Обиду, что Света узнала раньше него? Стыд, потому что фраза «ты приходишь всё позже» была написана тем же ровным почерком, каким Елена когда-то подписывала ему открытки?
— Ты прочитал.
Он вздрогнул. Елена смотрела на него с подушки. Видно, давно не спала.
— Прочитал, — сказал он. И зачем-то добавил: — Прости, что полез.
— Это я должна была отдать. Через неделю, когда у Светы будут последние анализы. — Она помолчала. — Ну что ж. Значит, сейчас.
— Ты Свете сказала раньше, чем мне.
— Свете рожать, Андрюша. А тебе только решить.
— Только, — повторил он.
Она хотела ответить, но закашлялась, долго и тяжело. Андрей поднялся, налил ей воды, придержал голову. Пила она медленно, мелкими глотками, и он смотрел на её руку на одеяле, на вену, исколотую капельницами. Когда она откинулась на подушку, он сказал:
— Я не знаю, Лен.
— Я и не жду, что ты сейчас скажешь. Иди спать. Только папку оставь у себя.
Он ушёл в гостиную с папкой и до утра так и не уснул.
На работу он в тот день поехал, но в одиннадцать отпросился и поехал к Светлане. Она работала в аптеке через смену и в этот день была дома. Открыла в халате, с мокрыми волосами, и по лицу Андрей понял: Елена уже позвонила.
— Проходи. Только тихо, Тимошка простыл, спит.
На кухне у Лаптевых всегда было тесно и чисто. На холодильнике висел детский рисунок, на подоконнике рассада в пластиковых стаканчиках из-под йогурта, хотя на дворе был октябрь. Светлана поставила чайник, не спрашивая, и села напротив.
— Ругаться пришёл?
— Не знаю, зачем пришёл.
— Тогда я скажу. — Она сцепила пальцы. Руки у неё были как у Елены, только крепче, с короткими ногтями. — Это я придумала. Не она. Она полгода ходила и смотрела на эту бумажку из клиники, где про хранение написано. Платила и смотрела. Я спросила, зачем она платит. Она сказала: «Не могу их выбросить». Вот я и предложила.
— А Игорь?
Светлана отвела глаза.
— Игорь подписал.
— Я видел, что подписал. Я спрашиваю, а Игорь что?
— Игорь думает, что я дура. — Она усмехнулась. — Что я с Тимошкой еле выносила, давление было, лежала на сохранении. Что мне тридцать восемь. Что мы ипотеку платим, а я на полгода выпаду с работы. Он всё правильно думает. Но он подписал.
Чайник щёлкнул. Светлана не встала.
— Андрей, я тебе одну вещь скажу, и ты не обижайся. Она мне каждый вечер звонит. В восемь, в девять. Потому что одна лежит. А ты приходишь в десятом часу.
— У меня работа.
— У всех работа.
Он хотел ответить резко и не нашёл чем. Светлана наконец налила чай, поставила перед ним кружку с отбитой ручкой и сказала уже мягче:
— Я не прошу тебя соглашаться. Мне, если честно, самой страшно до трясучки. Если скажешь «нет», я, может, даже выдохну. Но ты ей скажи. Она тебя ждёт, понимаешь? Не с подписью ждёт. Тебя.
Когда Андрей обувался в прихожей, щёлкнул замок и вошёл Игорь, в рабочей куртке, с пакетом из строительного магазина. Он водил грузовую «Газель» на мебельной фабрике и в обед иногда заезжал домой. Увидел Андрея, кивнул, не протягивая руки.
— Насчёт бумаг приехал?
— Насчёт них.
Игорь поставил пакет на пол, медленно расстегнул куртку.
— Я тебе так скажу, Андрюх. Ленку я уважаю. И Светку свою знаю, отговаривать её бесполезно. Я подписал. Но если ты будешь решать, как ты домой ходишь, через раз да через силу, то лучше не надо. Чтобы моя жена носила ребёнка мужику, который потом от него будет задерживаться на работе, — нет. Не надо.
— Игорь! — крикнула из кухни Светлана.
— А что Игорь? Я правду говорю. — Он посмотрел на Андрея спокойно, без злобы. — Ты не обижайся. Ты сам подумай.
Андрей вышел на лестницу и долго стоял у мусоропровода, пока не услышал, что за дверью опять разговаривают, тихо и сердито.
На следующий день он поехал в клинику. Ирина Викторовна его помнила. Она вообще, кажется, помнила всех. Невысокая, седая, в очках на цепочке, она выслушала его, не перебивая, и разложила на столе те же бумаги, что лежали у него в папке.
— Давайте я вам скажу то, что сказала Елене Викторовне, без надежд и без страшилок. Эмбрионов три, качество хорошее, замораживали мы их, когда ей было тридцать шесть. Шанс на беременность с одного переноса — примерно сорок процентов. Может получиться с первого раза, может не получиться ни с одного. У Светланы Викторовны противопоказаний нет, хотя возраст и первая беременность у неё были непростые. Если вы подписываете на этой неделе, мы начинаем готовить её к ближайшему циклу. Перенос недели через три-четыре.
— А если Лена… — Он запнулся. — Если её не будет к тому времени?
— Тогда понадобится её согласие на использование эмбрионов после смерти. Оно у вас есть, она его оформила. Юридически вы сможете продолжить один. — Ирина Викторовна сняла очки. — Андрей Сергеевич, я двадцать лет этим занимаюсь. Решение принимают обычно двое. Иногда один принимает, а другой соглашается. Я вам этого не советую. Ребёнок рождается не от решения, а от вас, и жить с ним потом вам, а не нам и не бумагам.
Он вышел из клиники в начале пятого. Сел в машину, завёл двигатель и поехал не на работу, а домой.
Елена не спала. Над ней хлопотала Нина Павловна, медсестра из паллиативной службы: она приходила через день ставить капельницу. Увидев Андрея в пять вечера, она так удивилась, что уронила пластырь.
— Что-то случилось?
— Нет, — сказал он. — Просто пришёл.
Когда Нина Павловна ушла, он сел на край кровати. Не на стул у двери, где обычно сидел минуты две и вставал, а на кровать, и почувствовал, какая Елена лёгкая: матрас под ней почти не проминался.
— Я был у Светы. И у Ирины Викторовны.
— Знаю. Света звонила. — Елена чуть улыбнулась. — Игорь тебе нагрубил?
— Не нагрубил. Сказал как есть.
— Он хороший. Просто боится за неё.
— Я тоже боюсь, Лен.
Он сам удивился, как легко это сказалось. Месяцами не мог выговорить ни слова, а тут сказал, и всё.
— Я не на работе сижу, — сказал он. — То есть сижу, но не потому что надо. Я прихожу, а ты лежишь, и я не знаю, что делать. Ничего не могу сделать. Таблетку подать могу. Воды налить. А больше ничего. И я там сижу до девяти, потому что там я хоть что-то могу.
Она молчала. Потом протянула руку и положила ему на колено.
— Я знаю, Андрюша. Я по ключам слышу. Ты раньше дверь открывал сразу, а теперь стоишь. Иногда минуту стоишь.
Он закрыл лицо ладонями и просидел так долго. Она не торопила.
— Я не хочу, чтобы ты мне его оставляла как поручение, — сказал он наконец, не отнимая рук. — Как будто я должен.
— Ты не должен.
— Я понимаю, что не должен. Но я ведь тоже хотел. Тогда, до всего. Я хотел, чтобы у нас был ребёнок, помнишь, мы даже спорили, как назвать, если мальчик.
— Ты хотел Мишу. А я сказала, что у всех Миши.
— А ты хотела Даню.
— Я и сейчас хочу Даню. — Она засмеялась, коротко, и снова закашлялась.
Он подал ей воду. Потом сказал:
— Я не могу тебе обещать, что справлюсь. Я один ни разу ничего такого… Я даже не знаю, как подгузник держать.
— Никто не знает. Света научит. Мама научит. — Елена смотрела на него без улыбки. — Андрей, ты не мне обещай. Ты себе скажи: ты хочешь или нет? Если нет, порви. Я правда не обижусь.
Он долго не отвечал. Потом встал, сходил в гостиную, принёс папку и ручку. Открыл договор на странице, где стояла галочка карандашом, Елениной рукой.
— Тут надо в клинике подписывать, при них, — сказала она. — Не дома.
— Знаю. Завтра поеду. Я просто хотел, чтобы ты видела, что я решил.
Он ничего не подписал, просто положил ручку на папку. Но Елена, кажется, поняла. Она отвернулась к стене, и он увидел, как вздрагивают у неё плечи.
Утром он поехал в клинику и подписал. Из машины позвонил Светлане и сказал: «Всё». Та в трубке помолчала, потом сказала: «Ну, с Богом» — и сразу отключилась, будто испугалась сама себя.
Следующие три недели были странными. Андрей перестал задерживаться. Это оказалось не подвигом, а просто другим распорядком: уходил в шесть, в семь был дома, в магазин заезжал по дороге. Он научился ставить Елене капельницу, когда Нина Павловна не успевала, и менять постель, не поднимая её, перекатывая с боку на бок, как показала медсестра. Вечерами он читал ей вслух. Сначала новости, потом детективы, которые она любила и которые сам он терпеть не мог. Иногда она засыпала на середине главы, и тогда он не уходил, а сидел с книгой на коленях и слушал, как она дышит.
Светлана ходила на уколы и УЗИ. Звонила Елене после каждого визита и подробно рассказывала: какой эндометрий, что сказала Ирина Викторовна, как она сама себя чувствует от гормонов. Елена слушала с таким лицом, будто ей рассказывают о путешествии, в которое она не поедет, но маршрут хочет знать до последней станции.
Однажды вечером приехала мать, Валентина Петровна. Она жила в Подольске и приезжала по воскресеньям, а тут явилась в среду. С порога стало понятно, что ей всё рассказали.
— Я, конечно, ничего не понимаю в ваших клиниках, — сказала она на кухне, пока Андрей резал ей хлеб. — Но это же неправильно. Одна дочь лежит, а вторая будет носить. А если что со Светкой? У неё давление. Ты об этом думал?
— Думал.
— И что надумал?
— Что это Светино решение. И Ленино. И моё.
— А моё? — Валентина Петровна вдруг заплакала, некрасиво, по-старушечьи, промокая глаза бумажной салфеткой. — Я, значит, одну хороню, а вторую в больницу отдаю?
Андрей не знал, что ей ответить. Он налил ей чаю, сел рядом и сидел молча, пока она не успокоилась. Потом она пошла к Елене и пробыла у неё больше часа. Что они там говорили, он не слышал. Когда мать уходила, то в прихожей, надевая сапоги, сказала, не глядя на него:
— Если мальчик, пусть хоть отчество будет нормальное. Андреевич — нормальное.
Перенос назначили на четверг. Андрей отвёз Светлану в клинику, Игорь не смог отпроситься. Сидел в коридоре на кожаном диване и смотрел на аквариум, где медленно плавала одна-единственная большая рыба. Процедура заняла минут двадцать. Светлана вышла бледная, но весёлая.
— Ну вот. Теперь лежи и не думай, говорит. Как будто так можно.
Он отвёз её домой и сразу поехал к Елене. Она ждала, хотя к тому времени разговаривала уже совсем мало. Он сел рядом и сказал:
— Перенесли. Ирина Викторовна говорит, хороший был.
Елена кивнула. Губы у неё шевельнулись, и он наклонился.
— Две недели, — сказала она.
— Две недели.
Эти две недели Андрей потом вспоминал как одно длинное ожидание, хотя внутри них было много всего. Елене стало хуже. Нина Павловна теперь приходила каждый день, а однажды привела врача из службы. Тот осмотрел Елену, вышел с Андреем на кухню и спокойно, без нажима, объяснил, что дальше будет больше сна и меньше бодрствования, что обезболивание нужно усилить и что если Андрей хочет, можно оформить стационар, там будет круглосуточный уход.
— Я хочу дома, — сказал Андрей. — Она хочет дома.
— Тогда я выпишу, что нужно. И телефон дежурный оставлю, звоните в любое время.
На четырнадцатый день Светлана сдала анализ на ХГЧ. Результат пришёл на электронную почту в два часа дня. Андрей был на работе и увидел её звонок раньше, чем письмо. Светлана говорила тихо, будто в трубке рядом кто-то спал.
— Андрюш. Нет. Отрицательный.
Он не сразу понял, что сам себе ответил «ага» и стоит у окна в коридоре, держась за подоконник.
— Ирина Викторовна сказала, так бывает, это не про меня и не про эмбрион, просто не прижился. Ещё два есть. — Она помолчала. — Ты Лене скажешь или я?
— Я.
Он ехал домой и думал, как сказать. Может, не говорить вовсе. Соврать, что пока рано, что ещё не ясно. Она теперь спала почти весь день и, может быть, даже не спросит. Он поставил машину во дворе, поднялся, достал ключи — и постоял у двери. Минуту. Потом открыл.
Елена не спала. Она смотрела на него, и по её глазам он понял: спросит.
— Нет, Лен, — сказал он. — Не получилось.
Она закрыла глаза. Он думал, она заплачет, но она только долго, медленно вздохнула. Потом, не открывая глаз, сказала:
— Ещё два.
— Ещё два.
— Ты будешь?
Андрей сел на кровать. Он знал, что она спросит, и всё равно не был готов.
— Света согласна, — сказал он. — Игорь… я не знаю. Я с ним поговорю.
— Ты будешь? — повторила она. — Ты, не Света.
— Буду, — сказал он и почувствовал, что не врёт.
Через четыре дня, в ночь на воскресенье, Елена умерла. Андрей был рядом. Он теперь спал не в гостиной, а в кресле у её кровати. Проснулся от того, что в комнате стало очень тихо, хотя до этого её дыхание было неровным, с паузами, и он привык между ними ждать. Подождал и сейчас. Потом включил ночник, взял её за руку. Рука была ещё тёплой. Он позвонил по дежурному номеру, который оставил врач, потом Светлане, потом сидел и не знал, кому ещё звонить в четыре утра. Позвонил Валентине Петровне. Та сняла трубку после первого гудка, будто не спала.
Похороны прошли так, как обычно проходят похороны: много людей, которых Андрей не видел годами, автобус, кладбище на окраине, поминки в кафе с длинным столом и кутьёй. Светлана держалась, пока не опустили гроб, а потом села прямо на мокрую скамейку у соседней ограды, и Игорь стоял над ней, гладил её по голове своей большой рукой и молчал. Валентина Петровна весь день держала Андрея под локоть и отпустила только у машины.
Неделю после похорон он прожил как-то ровно, без слёз. Ходил на работу, приходил вечером в пустую квартиру, ел пельмени из пачки, смотрел телевизор, не понимая, что там показывают. Кровать в спальне Нина Павловна перед уходом застелила свежим бельём, и он не мог туда зайти. Спал опять в гостиной. Папка лежала на журнальном столике, он её не открывал.
На девятый день, когда все разошлись с поминок, Игорь задержался в прихожей. Светлана уже спустилась к машине с Тимошкой.
— Пойдём покурим, — сказал Игорь.
Андрей не курил десять лет, но вышел с ним на лестничную площадку. Игорь протянул ему сигарету, и Андрей взял.
— Светка хочет второй раз, — сказал Игорь. — Говорит, Ленка ей обещание взяла. Я не знаю, брала или нет. Может, сама себе придумала. — Он затянулся. — Я тебе тогда сказал, помнишь, про работу, что ты задерживаешься.
— Помню.
— Ну вот. Я неправ был. Светка говорит, ты последний месяц не отходил от неё. Ладно. Это я забираю.
Андрей кивнул. Не знал, что сказать.
— Но ты пойми, — продолжал Игорь, глядя в лестничный пролёт. — Если получится, она на работе полгода не будет, а то и больше, с её давлением. У нас ипотека, двадцать две в месяц. Я на одну свою зарплату не вытяну. Я не за деньги, ты не подумай, она ж родная, Светка за так вызвалась. Но вот это, что она не будет зарабатывать…
— Я закрою, — сказал Андрей. — Её зарплату, пока она не работает. И клинику.
— У тебя есть?
— Вклад Ленка почти выбрала. Но я машину продам, если что. И премия будет в декабре.
Игорь посмотрел на него, потом кивнул и затушил сигарету о перила.
— Ладно. Это я Светке скажу. Только ты сам ей позвони. Она тебя ждёт, чтобы ты сам.
Андрей позвонил Светлане на следующий день, но разговор вышел не тот, какого он ждал. Она выслушала его, а потом сказала:
— Андрей, подожди. Я не хочу, чтобы ты из-за Лены. Ты сейчас звонишь, потому что ей обещал. А мне потом носить, а тебе потом растить. Подожди до сорока дней. Если и тогда захочешь, позвонишь.
— А если не захочу?
— Значит, не захочешь. Я не обижусь. Она тоже, я её знаю.
Он хотел сказать, что уже решил, но промолчал. Потому что, может быть, Светлана была права. Может быть, он звонил, потому что было проще сделать то, что Елена хотела, чем понять, чего хочет сам. Он был так приучен с самого её диагноза: нужно на анализы — везёшь, нужно лекарство — покупаешь, нужно ехать в клинику — едешь. Без неё он не знал, куда ехать.
Сорок дней он прожил один. Ходил на работу и иногда, по старой памяти, задерживался до девяти. Ловил себя на этом и злился, хотя торопиться было не к кому. Однажды в субботу наконец зашёл в спальню и разобрал Еленины вещи. Отложил матери пальто и кольца, остальное свёз в церковный пункт помощи на соседней улице. В тумбочке, в верхнем ящике, среди таблеток нашёл блокнот. Почти пустой, на первой странице её рукой было написано: «Даня — Даниил Андреевич. Звучит?» И ниже, другой ручкой, видно, в другой день: «Звучит».
Он закрыл блокнот и сидел с ним на коленях, пока не стемнело.
На сороковой день, после поминок у Валентины Петровны, Андрей отвёз Светлану с Игорем домой. У подъезда Игорь вышел первым и увёл заспанного Тимошку, а Светлана задержалась в машине.
— Ну? — сказала она.
— Я хочу, — ответил Андрей. — Не потому что она. То есть и поэтому тоже. Но я хочу. Я не знаю, как один справлюсь. Но я хочу.
Светлана долго смотрела на него, потом кивнула.
— Тогда я в понедельник позвоню Ирине Викторовне.
На этот раз всё шло медленнее. Ирина Викторовна попросила Андрея привезти Еленино свидетельство о смерти и нотариальное согласие. Сверила, сделала копии, долго что-то обсуждала по телефону с юристом клиники, а потом положила перед ним новый договор, где «генетической матерью» по-прежнему значилась Елена, а в графе рядом стояло «умершая», и подписывать надо было ему одному.
— Вы понимаете, на что идёте? — спросила она, не как врач, а как-то по-человечески.
— Нет, — честно ответил он. — Но иду.
Перенос назначили на середину декабря, на понедельник. Игорь в этот раз отпросился. Утром он заехал за Андреем на своей «Газели» и всю дорогу молчал. Светлана сидела между ними, держала на коленях сумку и иногда толкала мужа локтем, когда он слишком резко тормозил.
В коридоре клиники они сели на тот же кожаный диван. Рыба в аквариуме всё так же медленно плавала туда-сюда. Светлану увели. Игорь достал телефон, потом убрал, потом достал снова.
— А если опять нет? — спросил он вдруг.
— Тогда ещё один остался.
— А если и с ним нет?
Андрей подумал.
— Тогда нет, — сказал он. — Тогда я хотя бы буду знать, что попробовал. Сам.
Игорь хмыкнул и ничего не ответил. Минут через двадцать вышла Светлана, бледная, улыбающаяся, и сказала то же, что в прошлый раз:
— Ну вот. Лежать и не думать.
На улице шёл мокрый снег. Игорь подогнал машину к самому крыльцу, Андрей помог Светлане сесть, сам забрался следом. Когда отъехали, Светлана спросила:
— Ты сейчас куда? На работу?
— Нет, — сказал Андрей. — К вам. Ты будешь лежать, а Тимошку кто-то должен из школы забрать и уроки с ним сделать. Игорю в три на смену.
Игорь посмотрел на него в зеркало.
— Ты с ним математику не осилишь. Там у них уже дроби.
— Значит, научусь, — сказал Андрей. — Мне, похоже, теперь много чему учиться.
