В Красноярске мужчина с диагнозом бесплодие узнал, что станет отцом близнецов. Мужчина решил организовать слежку, чтобы поймать жену с поличным. Он уже представлял, как уличит её во лжи, выставит из квартиры, набьёт морду тому «счастливому папаше» и с чувством справедливости подаст на развод. Но не тут-то было.
Утром жена написала, что им нужно серьёзно поговорить, и у Игоря сразу защемило сердце. Света редко была такой официальной. Обычно она присылала милые сообщения с эмодзи или стикерами. Но в этот раз сообщение было сухим и без намёков. Она предложила встретиться в кофейне возле дома.
Игорь подумал, что это может быть просто свидание. Он вспомнил, что давно никуда не приглашал супругу. Может, она так намекает? Решив проявить инициативу, он заказал курьера с букетом домой, чтобы порадовать Свету и показать, что помнит о романтике. Вечером, взяв цветы и переодевшись, он поспешил в кофейне. Света уже сидела за столиком — издалека было заметно её волнение. Она нервно комкала бумажную салетку, превратив её в кучу лоскутков. Увидев Игоря, она встала.
— Это мне? — спросила она, принимая букет. Он поцеловал её в щёку: — Конечно, любимая.
— У нас будет двойня. Я хотела рассказать, но боялась. Не знала, как ты воспримешь.
Игоря словно окатило ледяной водой. Он застыл, не решаясь сесть. Света продолжала тараторить: — Я сама не ожидала. Двойня — это, конечно, сложно, но мы справимся, правда? Игорь, ты меня слышишь? Ты в шоке?
Он кивнул, думая про себя: «Мы женаты семь лет. Я её люблю, а она, похоже, просто использовала меня. Она не знает, что я не могу иметь детей. Значит, она мне изменила». Игорь не мог в это поверить. Но Света уже достала снимки УЗИ и с мягкой улыбкой рассказывала об «их» детях.
Весь вечер он сидел оглушённый. Хотя почему «будто»? Новость о предательстве оглушила его по-настоящему. Но он решил не подавать виду, а сначала выяснить, кто же настоящий отец. Ночью, слушая, как рядом посапывает жена, Игорь решил организовать слежку, чтобы поймать её с поличным. Он уже представлял, как уличит её во лжи, выставит из квартиры, набьёт морду тому «счастливому папаше» и с чувством справедливости подаст на развод.
Было горько. Он и подумать не мог, что Света на такое способна. Игорю всегда казалось, что она любит его так же сильно, как и он её. Они познакомились семь лет назад: год дружили, год встречались, и вот уже пять лет женаты. И никогда Света не давала повода усомниться в её верности. Тем больнее было осознавать, что измена — свершившийся факт.
Не в силах уснуть, он тихо встал, взял телефон жены и вышел на кухню. Там он перерыл все контакты, мессенджеры, фотографии — всё, что могло бы подтвердить предательство. Он даже проверил её контакты в специальном приложении — вдруг она переименовала чей-то номер. Но ничего не нашёл. Телефон жены не дал ни одной подсказки.
— Ты почему не спишь? — сонная Света вошла на кухню и погладила его по плечам.
— Голова болит. А ты почему проснулась?
— Представляешь, приснилась рыба, такая жирненькая, вкусная. Проснулась и вспомнила, что у нас в холодильнике есть скумбрия. Очень хочу её съесть.
Утром Игорь не пошёл на работу. Он сделал вид, что ушёл, а сам позвонил, отпросился и стал незаметно наблюдать за женой. Весь день он преследовал её, но не заметил ничего подозрительного. Она сходила на работу, в обед встретилась с подругой, а вечером, к удивлению Игоря, отправилась к его матери. Он пытался подслушать, о чём они говорят, но Света быстро выскочила из квартиры свекрови, вся в слезах. Игорь едва успел спрятаться.
Вернувшись домой, он застал жену спящей. Она всхлипывала во сне. Сердце сжалось от жалости, но он отмахнулся: «Предательниц не жалеют».
На следующий день история повторилась, но после свекрови Света пошла не домой, а на вокзал. «Вот оно. Сейчас я узнаю, кто отец», — подумал Игорь. Он поймал такси и попросил водителя ехать за автобусом, в котором уехала жена. Она сошла в какой-то заброшенной деревеньке, кутаясь в широкую шаль, прошла несколько улиц и застыла на краю села, будто вспоминая что-то. Потом ринулась дальше — к старому домику на отшибе. Постучала, вошла и прикрыла за собой дверь. Игорь подкрался к окнам, но ничего не было слышно. Смеркалось, когда дверь скрипнула, и Света, всё так же кутаясь в шаль, направилась к остановке.
— Долго тут сидеть собираешься? — Игорь подпрыгнул от неожиданности. Сзади стояла сухонькая старушка. — Пошли в дом. Нечего мне клумбы топтать.
Он, как опоздавший подросток, понуро поплёлся за ней.
— Ну и с чем пожаловал? — спросила она. — Неужели ревность настолько душит, что ты здесь соперника искал?
— А вы?..
Я всё знаю. Мне жена твоя рассказала. Дурак ты, Игорь.
— Но у меня не может быть детей.
— Откуда ты знаешь?
— У врача был, справку получил.
— Где это написано? — старушка прищурилась.
Игорь замолчал. У врача он не был. Всю жизнь ему об этом твердила мать. Якобы он в детстве переболел свинкой, а это верный спутник бесплодия. Так мама говорила.
— Вижу, что не был. Потому и дурак. Матери поверил, а мать твоя — гнилая женщина. Врала всю жизнь, чтобы тебя от себя не отпускать. И Свету твою изводит: льёт ей в уши про измену, про то, что от детей избавиться надо.
— А вам-то откуда знать? — опешил Игорь. — Вы что, пророк или ведьма?
— Ой, как меня только не называли. И ведьмой, и знахаркой, и бабкой, и ведуньей. А я простой человек. Просто умею думать и слушать. Ну и травки знаю.
— Зачем жена моя к вам ходила?
— Молила помочь ребёночка заиметь. Думала, что с ней что-то не так. А пришла она ко мне уже с жизнью под сердцем. По глазам женским всегда видно. Я ей травки успокоительной дала, чтобы не нервничала. А сегодня в слезах пришла. Жаловалась, что ты ей не веришь, что мать твоя её обвиняет и гонит от детей избавиться.
— Так я не говорил...
— А говорить и не нужно. Она не слепая. Ох, и дурак ты, парень. Такое счастье тебе привалило, а ты его проворонить хочешь. Локти потом будешь кусать.
— А если всё же изменила?
— Ну ты как маленький. Сходи проверься для начала. К матери сходи, спроси, а потом выводы делай. Если уж совсем сомнения берут — разводись, но потом не жалей. Не простит тебя Света.
Поговорив ещё немного со старушкой, Игорь покинул её дом. То, что он узнал, повергло его в шок. Жена ходила к бабке, мать врала, дети его... Бред. Но слова той женщины не давали покоя, и он решил доказать себе, что она — всего лишь шарлатанка, а он прав в своих убеждениях.
Однако когда мужчина получил результаты анализов, он был в шоке...
Сдавал он их в платной клинике на другом конце города, чтобы никто из знакомых не увидел. Даже фамилию на ресепшене назвал тихо, будто пришёл не сперму сдавать, а признаваться в краже. Три дня ожидания тянулись как три месяца. Дома он изображал нормального мужа: ел ужин, кивал, когда Света рассказывала про работу, и не отвечал, когда она спрашивала, всё ли в порядке. Она перестала спрашивать на второй день.
Бланк ему отдали в конверте. Игорь открыл его прямо в коридоре и ничего не понял: какие-то миллионы на миллилитр, проценты, буквы. Внизу стояло длинное слово «олигоастенозооспермия». Звучало оно так, будто это приговор. Игорь почти успокоился: вот, пожалуйста, он прав, бабка шарлатанка.
Только уролог, полноватый мужчина лет пятидесяти с усами, как у старого милиционера, был другого мнения.
— Ну, показатели снижены, — сказал он и почесал щёку. — Концентрация так себе, подвижных маловато. Но есть. Живые, шевелятся. Кто вам сказал, что вы бесплодны?
— Мама. В детстве свинкой болел.
— В каком возрасте?
— Лет в тринадцать.
— Яички тогда опухали?
Игорь покраснел, как школьник.
— Вроде одно. Я плохо помню. Мама к врачу водила.
— Вот и последствия, скорее всего, — уролог постучал ручкой по бланку. — Одно пострадало, второе работает. Не на полную, но работает. Бесплодие так не ставят, молодой человек. Его ставят, когда пара год пытается и оба обследуются. Вы обследовались?
— Нет.
— Сколько лет пытались?
— Пять. Ну, жена пыталась. Я… не особо верил.
— Пять лет при таких показателях — бывает. Кому-то везёт за полгода, кому-то за десять лет. А вы что, собираетесь что-то планировать?
— Жена беременна, — сказал Игорь. — Двойней.
Уролог поднял на него глаза, и Игорю показалось, что тот всё понял. И про слежку, и про ночные проверки телефона, и про такси за автобусом.
— Ну так поздравляю, — сказал врач. — Чего вы на меня так смотрите? Я вам гарантию не дам, я не нотариус. Могу сказать одно: невозможного тут ничего нет.
Игорь вышел на крыльцо и долго стоял, не надевая шапку. Октябрьский ветер с Енисея пробирал до костей, а он не замечал. Внутри было два чувства, и они толкались, как пассажиры в маршрутке. Одно кричало: «Твои! Это могут быть твои!» Другое тихо и противно шептало: «Могут. А могут и не быть». Врач же сказал — гарантию не даст.
И было ещё третье, о котором Игорь думать не хотел. Ему было стыдно. Так стыдно, что хотелось сесть на ступеньки и закрыть голову руками.
К матери он поехал в тот же день, не позвонив. Галина Петровна открыла в фартуке, с мукой на руках, и обрадовалась так, будто он не был у неё год, а не неделю.
— Игорёша! А я как чувствовала, пирожков с капустой затеяла. Проходи, проходи. Ты бледный какой. Это всё она тебя довела, да?
Он прошёл на кухню, сел на свою табуретку, на которой сидел ещё школьником, и положил на стол бланк.
— Это что? — мать вытерла руки о фартук и надела очки.
— Анализ. Я сдал. У меня могут быть дети, мам.
Она читала долго. Потом сняла очки и положила их сверху на бумагу, как будто прихлопнула муху.
— Ну и что? Сейчас за деньги что хочешь напишут. Ты в какой клинике был? В частной? Ну вот.
— Мам. Ты меня к врачу тогда водила. Что он сказал?
— Сказал, что может быть бесплодие. Я тебе так и говорила.
— Может быть. А ты говорила — точно. Ты мне двадцать лет говорила — точно.
Галина Петровна отвернулась к плите и стала перекладывать пирожки со сковороды на тарелку, хотя они ещё не дожарились.
— А что я должна была говорить? Ты в шестнадцать лет с этой, как её, Олесей из третьего подъезда до утра гулял. Ты думаешь, я не знаю, как девки парней ловят? Одна залетит — и всё, женится мальчик, жизнь под откос. Я тебя одна поднимала. Я знаю, как это бывает. Пусть лучше думает, что не может, — я так решила. Чтобы ни одна вертихвостка тебя ребёнком не окрутила.
— Мне тридцать два года.
— А ума как в шестнадцать! — она повернулась, и глаза у неё были мокрые и злые одновременно. — Пять лет у них ничего не было. Пять лет! И тут вдруг — двойня. Ты в чудеса веришь? Я не верю. Я ей прямо сказала: пока срок маленький, подумай, не губи мужика, не вешай на него чужих.
— Ты ей сказала избавиться от детей.
— Я сказала подумать! Имею право. Я мать.
Игорь смотрел на неё и вдруг с ужасом понял, что слышит самого себя. Те же слова, которые он неделю повторял ночами: «пять лет ничего», «чудес не бывает», «вешает чужих». Только мать сказала их вслух, а он молчал и ходил за женой по пятам. Разница была небольшая.
— Ты знала, что я ей не сказал? — спросил он. — Что она все эти годы думала, что это с ней что-то не так?
Мать помолчала.
— Это ваше дело, — сказала она наконец. — Я в вашу постель не лезу.
— Лезешь, мам. Ещё как.
Он встал. Галина Петровна схватила со стола пакет и стала торопливо складывать туда пирожки.
— Возьми хоть поесть. Она ж тебе не готовит, наверное, только про себя думает…
— Не надо.
— Игорь! Я же как лучше хотела!
Дверь он закрыл тихо. Хлопнуть не смог — рука не поднялась. Всё-таки мать.
Домой он шёл пешком, хотя идти было минут сорок. Нужно было решить, что говорить Свете. Можно было сказать немного: был у врача, всё в порядке, прости, что был холодный, на работе завал. Света бы, наверное, обрадовалась. Она бы, наверное, даже не стала спрашивать дальше. Про слежку она не знает. Бабка вряд ли расскажет — Игорь почему-то был уверен, что старуха не из болтливых. Можно было просто начать жить заново, как будто этой недели не было.
Только он знал, что не сможет. Пять лет он смотрел, как Света плачет над отрицательными тестами. Как она ходила к гинекологу, к эндокринологу, сдавала кровь из вены по десять пробирок. Как однажды, года два назад, она сказала: «Игорь, может, ты тоже провериться сходишь? Врач говорит, надо обоим». А он ответил: «У меня всё нормально, не выдумывай». И она больше не просила. Он тогда думал, что бережёт её. Что лучше пусть надеется, чем узнает, что муж у неё пустой. А на самом деле берёг себя.
Света была дома. Сидела на диване под пледом, рядом стояла тарелка с недоеденной скумбрией. Букет, который он дарил в кофейне, ещё стоял в вазе, только розы уже начали опускать головы. Она подняла на него глаза и ничего не сказала. Просто ждала.
Игорь сел в кресло напротив. Положил бланк на журнальный столик.
— Свет, мне нужно тебе кое-что рассказать. Всё. Ты только дослушай, ладно?
И он рассказал. Про свинку. Про то, что мать с тринадцати лет повторяла ему, что детей у него не будет. Про то, что он поверил и никогда не проверялся. Про то, что скрывал это все пять лет. Про кофейню, про то, что он тогда подумал. Про ночь на кухне с её телефоном. Про то, как отпросился с работы и ходил за ней. Про такси, автобус, деревню, бабку.
На словах про телефон Света закрыла рот ладонью. На словах про деревню отвернулась к окну. Когда он закончил, она долго молчала.
— Ты ехал за мной до Николаевки, — сказала она наконец. Голос был ровный, и от этого Игорю стало страшнее, чем если бы она кричала. — Я там каждое лето у бабушки жила. Баба Нюра — бабушкина соседка. Я к ней пошла, потому что больше не к кому было. Потому что мне врачи сказали, что у меня всё в порядке, а детей нет. Я думала, может, сглаз какой-то. Ты представляешь, до чего я дошла? Я взрослая женщина, у меня высшее образование, а я пошла к бабке травки пить. А ты знал.
— Я не знал. Я думал, что знаю.
— Ты знал, что, может быть, дело в тебе. И молчал. Смотрел, как я реву. И молчал.
— Света…
— Я тебя просила провериться. Помнишь?
— Помню.
Она встала, прошлась по комнате, остановилась у вазы с розами, потрогала увядший лепесток.
— А если бы там был ноль? — спросила она, не оборачиваясь. — Если бы этот твой анализ показал, что ничего нет. Ты бы что сделал?
Игорь хотел сказать «всё равно бы остался», «я бы тебе поверил». Хотел так сильно, что даже рот открыл. Но потом закрыл. Он неделю врал ей каждым своим молчанием. Хватит.
— Не знаю, — сказал он.
Света кивнула, как будто именно этого и ждала.
— Спасибо, что хоть сейчас честно.
Той ночью она легла в зале на диване. Игорь лежал в спальне один и слушал, как она ворочается за стенкой. Двойне, наверное, тоже не спалось.
Утром Света собрала сумку.
— Я к родителям, в Дивногорск, — сказала она в прихожей, натягивая сапоги. — На несколько дней. Мне надо подумать.
— Я отвезу.
— Не надо. Папа встретит на автовокзале.
— Света, ты беременная, с сумкой, в автобусе…
— Я с сумкой в автобусе до Николаевки два раза ездила, — сказала она. — Ты же видел.
Это было справедливо, и возразить было нечего.
Три дня Игорь жил один. Ходил на работу, приходил домой, разогревал пельмени и не мог их есть. Квартира без Светы оказалась какой-то чужой. Её тапочки у двери, её крем на полочке в ванной, её зарядка, которую она забыла. Он поймал себя на том, что разговаривает с её кружкой, и испугался.
Мать звонила каждый вечер. Первые два раза он не брал трубку. На третий взял.
— Игорёша, — голос у неё был тихий, примирительный. — Я тут подумала. Ты, может, и прав, я перегнула. Но давай по-умному. Есть же сейчас тесты. Я узнавала — можно прямо во время беременности, по крови матери. С девятой недели. Сделаете тест, и всё ясно будет. Если твои — я первая к ней пойду и прощения попрошу. Честное слово. А если нет — ты хоть знать будешь.
Игорь молчал.
— Я заплачу, — добавила мать. — Там дорого, я знаю. Я с пенсии отложила.
— Я подумаю, мам.
Он и правда подумал. Вечером открыл ноутбук, нашёл сайт той же клиники, где сдавал анализ. «Неинвазивный пренатальный тест на отцовство. Точность — 99,9%. Результат через десять рабочих дней». Цена — почти его месячная зарплата. Игорь долго смотрел на кнопку «Записаться». Курсор висел над ней, как муха над вареньем.
Он хотел нажать. Вот в чём была беда. Где-то глубоко, на самом дне, сидела маленькая гадкая мысль, и врач с усами её не убил, и бабка не убила, и даже Светино «спасибо, что хоть сейчас честно» не убило. Десять рабочих дней — и всё, никаких сомнений до конца жизни. Бумажка с печатью.
Он закрыл ноутбук и не нажал. Но и не забыл.
В пятницу он отпросился с работы — во второй раз за две недели, начальник уже смотрел косо — и поехал в Дивногорск. Своих родителей Света держала в курсе их жизни ровно настолько, насколько считала нужным, и Игорь не знал, что именно она им рассказала. Поэтому, когда тесть, Николай Иванович, открыл дверь, Игорь на всякий случай был готов получить в морду. Почти даже хотел. Было бы честно.
Николай Иванович посмотрел на него, хмыкнул и сказал:
— Разувайся. Она на балконе.
Больше ничего не сказал. Тёща выглянула из кухни, поджала губы и скрылась обратно. Видимо, рассказала Света немало.
Света сидела на застеклённом балконе в старой куртке отца, укутав ноги одеялом. Внизу темнела водохранилищная гладь, и за ней — горы, уже присыпанные снегом. Игорь взял табуретку и сел рядом.
— Мне твоя мама звонила, — сказала Света, не здороваясь.
У Игоря упало сердце.
— Предложила тест на отцовство сделать, — продолжила она. — За её счёт. Сказала, что так будет лучше для всех. Что если дети твои — она извинится. Очень вежливо говорила. Даже ласково.
— Мне она тоже звонила.
— Я так и думала. — Света повернулась к нему. — И что ты ей ответил?
— Сказал, что подумаю.
— Подумал?
— Подумал.
— И?
Игорь посмотрел на горы. Можно было сейчас соврать красиво. Сказать: «Мне никакой тест не нужен, я тебе верю». Света бы, может, даже поверила. Только он уже один раз решил, что хватит врать, и отступать было поздно.
— Я вчера сидел на сайте клиники, — сказал он. — Записаться хотел. Почти нажал.
Света усмехнулась, но как-то невесело.
— Хочешь — сделаю, — сказала она. — Мне не страшно. Мне скрывать нечего. Сдам кровь, получишь свою бумажку. Только скажи прямо: тебе надо?
— Надо, — сказал Игорь. — Если честно — надо. Где-то вот тут, — он ткнул себя пальцем в грудь, — сидит и надо. Поэтому и не буду.
— Не поняла.
Он сам не очень понимал. Слова подбирались с трудом, как ключи к чужому замку.
— Если я эту бумажку получу… Ну, вот получу я её. Там написано — мои. И что? Я же буду знать, что поверил тебе не сам, а потому что печать стоит. Мама будет знать, что победила, раз заставила. Ты будешь знать, что я без печати не смог. И мы с этим всю жизнь проживём. А дети вырастут, найдут где-нибудь в шкафу эту бумажку и спросят: пап, а это что? И что я им скажу?
Света долго молчала. Потом вытащила руку из-под одеяла и положила себе на живот. Живота ещё почти не было видно, только если знать.
— А если сомнения останутся? — спросила она. — Ты же сам сказал — сидит.
— Останутся, наверное. Какое-то время. — Игорь пожал плечами. — Пусть сидят. Это мои проблемы, не твои. Я пять лет врал тебе, что со мной всё нормально. Теперь, наверное, моя очередь потерпеть.
Света отвернулась к окну, и Игорь увидел, что она плачет. Не навзрыд, как у свекрови, а тихо, одними глазами. Он не стал её трогать. Не был уверен, что имеет право.
— Я домой пока не поеду, — сказала она, вытирая лицо рукавом отцовской куртки. — Ещё неделю побуду. Мне тут спокойно. Мама кормит, папа молчит. Мне сейчас это нужно.
— Хорошо.
— Скрининг у меня через две недели. В перинатальном центре. В десять утра.
Она не сказала «приезжай». Но и не сказала «не приезжай». Игорь решил, что для начала и этого много.
На обратном пути он заехал к матери. Было уже поздно, и Галина Петровна открыла в халате, с бигудями на голове.
— Ну что? — спросила она с порога, даже не пустив его в квартиру. — Договорились? Когда сдавать?
— Никогда, мам.
Она моргнула.
— Как это — никогда?
— Теста не будет. Ни за твой счёт, ни за мой. И Свете больше не звони, пожалуйста.
— Игорь, ты с ума сошёл? Она тебя окрутила, ты ничего не соображаешь! Я же тебе добра хочу!
— Я знаю, что ты так думаешь, — сказал он. — Правда знаю. Только я тебе больше не верю, мам. Ты мне двадцать лет говорила, что у меня детей не будет. Я поверил. Чуть жену не потерял. Ты не со зла, я понимаю. Но больше я так не хочу.
— Ты меня из-за неё бросаешь, — сказала Галина Петровна, и губы у неё задрожали. — Я тебя одна растила. Ночей не спала.
— Я тебя не бросаю. Будешь болеть — приеду. Нужно что-то — звони. А в нашу семью больше не лезь. Когда дети родятся, Света сама решит, когда ты их увидишь.
Мать выпрямилась. Бигуди на её голове смешно качнулись, но Игорю было не до смеха.
— Ну посмотрим, — сказала она. — Посмотрим, на кого они будут похожи. Вот родятся — тогда и поговорим.
— Похожи будут на Свету, — сказал Игорь. — Мне бы этого хватило.
Он спустился по лестнице, а сверху долго не хлопала дверь. Видимо, мать стояла и смотрела ему вслед. Игорь не обернулся.
Неделя без Светы прошла тяжело, но иначе, чем первая. Он перестал разговаривать с кружкой. Зато разобрал наконец кладовку, где три года стояли коробки с хламом, — освободил место. Для чего освобождал, сам себе не признавался. Один раз в субботу съездил в Николаевку. Бабу Нюру не застал — на двери висел замок, а соседка через забор крикнула, что та к сыну в город уехала. Игорь постоял у калитки, посмотрел на клумбу у окна, которую тогда потоптал. Там торчали поломанные, почерневшие от первых заморозков стебли. Он вернулся к машине, достал из багажника лопатку, которую возил на случай снега, и аккуратно подровнял землю, где остались его следы. Глупо, конечно. Весной там всё равно всё перекопают. Но почему-то стало легче.
Мать за эту неделю не позвонила ни разу. Игорь сам не звонил. Он не знал, сколько это продлится и чем кончится. Знал только, что первым звонить не будет. Не из гордости. Просто нечего было сказать такого, что не было бы уже сказано.
В четверг вечером, когда он стоял у плиты и в очередной раз жарил яичницу, телефон завибрировал. На экране было: «Светик». Он чуть не уронил сковородку.
— Алло?
— Привет, — сказала Света. Голос у неё был усталый, но не холодный. — Ты занят?
— Нет. Нет, совсем не занят.
— Слушай, тут такое дело. — Она помолчала, и Игорь услышал, как на заднем плане ворчит тёща. — Мне скумбрии хочется. Сил нет как. А у мамы нету, и в нашем магазине тоже нету, папа два раза ходил. Папа говорит, это не беременность, это я специально его гоняю.
— Холодного копчения? — спросил Игорь, уже одной рукой снимая сковородку с огня, а другой нащупывая на вешалке куртку.
— Холодного. Жирненькую. — Она помолчала ещё. — И сам приезжай. А то мама одну рыбу в дом не пустит.
Игорь купил три.
