Гости дружно захлопали, кто-то даже присвистнул от умиления, а Раиса Петровна, мать Егора, прижала салфетку к глазам и довольно закивала, будто перед ней разыгрывали самую правильную семейную сцену.
Алина сидела рядом с мужем и смотрела не на его поднятый бокал, не на широкую улыбку, не на родственников, которые с восторгом тянули к ним головы через заставленный стол. Она смотрела на телефон.
Экран снова вспыхнул.
«Свет, я уже не могу ждать. Скажи ей сегодня. Или я сама приеду».
Ниже — сердечко. Потом ещё одно. Потом короткое: «Ты обещал».
Алина не сразу подняла глаза. Её пальцы лежали на краю льняной салфетки, и она заметила, как сильно сжала ткань. Ногти оставили на ней мелкие вмятины. Она медленно разжала руку, положила салфетку на колени и только потом посмотрела на Егора.
Он продолжал улыбаться.
Так уверенно. Так красиво. Так привычно.
— Алина у меня золото, — продолжал он, разогретый вниманием гостей. — Человек, на котором держится дом, уют, настроение. Я каждый день благодарю судьбу, что она рядом.
За столом кто-то протянул:
— Вот это муж! Учитесь!
Раиса Петровна повернулась к соседке и негромко, но так, чтобы слышали ближайшие, сказала:
— Я всегда знала, что мой сын семейный. У него отец такой был. Однолюб.
Алина чуть повернула голову. Её взгляд задержался на свекрови. Раиса Петровна сияла. На ней было нарядное синее платье, массивная брошь у воротника и причёска, которую она обсуждала с невесткой неделю подряд. Алина сама возила её к мастеру, сама забирала из салона, сама подбирала букет для зала, потому что Егор «не успевал».
Не успевал.
Теперь стало понятно, на что он успевал.
Телефон снова мигнул. Егор заметил это краем глаза, но не взял его сразу. Он только чуть наклонился к столу, будто проверял бокал. Движение было почти незаметным, но Алина увидела, как его плечо напряглось.
— За нас, — закончил он и повернулся к жене. — За тебя, любимая.
Он наклонился, чтобы поцеловать её в висок.
Алина не отстранилась резко. Она только чуть повернула лицо так, что его губы коснулись воздуха рядом с её щекой. Со стороны это выглядело случайностью. Егор замер на долю секунды, но тут же снова улыбнулся гостям.
— Горько! — вдруг выкрикнул кто-то с другого конца стола.
Несколько человек подхватили, засмеялись. Егор обнял Алину за плечи крепче, пальцы неприятно вжались в ткань её платья.
— Ну что ты, — прошептал он сквозь улыбку. — Люди смотрят.
Алина подняла на него глаза.
— Я тоже смотрю, Егор.
Он моргнул. На лице мелькнула растерянность, но он быстро спрятал её за весёлым выражением.
— Потом, — коротко сказал он.
— Конечно, — ответила Алина так же тихо. — Потом.
Она уже знала: потом будет не так, как он привык.
Ресторан был шумный, тесный, с тяжёлым запахом горячих блюд, духов и цветов. Юбилей Раисы Петровны отмечали с размахом. Егор снял большой зал, позвал родню с обеих сторон, несколько маминых подруг, бывших соседей и даже своего начальника с супругой. На входе гостей встречала арка из шаров, возле которой все фотографировались. На отдельном столике лежала книга пожеланий, которую тоже придумала Алина. Раиса Петровна хотела «красиво, как у людей», а Егор, как обычно, пообещал всё организовать и через два дня переложил половину забот на жену.
— Алиночка, ты же лучше меня умеешь, — говорил он, целуя её в плечо на кухне. — У тебя вкус. Я деньги переведу, а ты реши.
Она тогда не стала спорить. Деньги он действительно перевёл на оплату части ресторана, но всё остальное — звонки, меню, рассадка, оформление, подарок, заказ машины для матери — легло на неё. Алина работала администратором в частной клинике и умела держать в голове сразу десять задач. Егор этим пользовался спокойно, даже с благодарной улыбкой. Иногда она сама не понимала, где заканчивается его нежность и начинается удобство.
Их браку было шесть лет. Детей у них не было. Сначала они решили пожить для себя, потом у Алины начались проблемы со здоровьем, потом она лечилась, потом Егор говорил, что не надо торопить жизнь. Алина верила, потому что хотела верить. Он умел быть ласковым, умел вовремя привезти лекарства, умел встретить у подъезда, умел сказать правильную фразу при людях. Особенно при людях.
Дома всё было сложнее.
Егор всё чаще задерживался. Всё чаще говорил, что устал. Всё чаще отворачивался к телефону, когда Алина что-то рассказывала. Она не устраивала сцен. Не лезла в карманы, не проверяла переписки, не допрашивала. Ей казалось, что унизительно бегать за взрослым мужчиной с вопросом, любит он её или уже просто живёт рядом.
Но последние месяцы странностей стало слишком много.
Однажды он ушёл говорить по телефону на лестничную площадку, хотя дома было тихо. В другой раз резко закрыл ноутбук, когда она вошла в комнату. Потом купил новую рубашку и сказал, что «просто захотел обновиться». А в машине появился чужой женский зажим для волос. Егор тогда рассмеялся и объяснил, что подвозил коллегу.
— У неё, наверное, выпал. Ты же не думаешь, что я прячу любовницу в бардачке?
Алина тоже улыбнулась. Не потому, что поверила. Потому что не хотела начинать разговор, к которому не была готова.
Но в этот вечер телефон говорил вместо него.
После тоста Егор сел, выпил и сразу потянулся к устройству. Алина спокойно положила ладонь поверх его руки.
— Не сейчас.
Он дёрнул пальцами, но не стал вырывать телефон.
— Там по работе.
— В субботу вечером. На юбилее твоей матери. С сердечками.
Егор повернул к ней лицо. На его скулах проступили жёсткие тени.
— Ты что, читала мои сообщения?
— Они лежат на столе перед моей тарелкой, Егор. Мне надо было закрыть глаза?
— Алина, не начинай.
— Я ещё не начинала.
За столом продолжали шуметь. Двоюродная тётка Егора рассказывала кому-то историю про дачу, молодые племянники спорили из-за музыки, официанты проходили между стульями с подносами. Но вокруг Алины и Егора будто образовалась прозрачная стенка. Они сидели плечом к плечу, улыбки ещё оставались на лицах, а между ними уже лежала фраза, после которой прежним ничего не будет.
Телефон снова вспыхнул. Егор всё-таки забрал его и быстро сунул во внутренний карман пиджака.
— Потом поговорим, — процедил он.
Алина посмотрела на его карман.
— С ней ты тоже потом поговоришь?
Он резко поставил бокал на стол. Не поставил — почти ударил ножкой о скатерть, и вино дрогнуло у края.
Раиса Петровна заметила движение.
— Егорушка, что там у вас? — спросила она с улыбкой. — Не ссорьтесь в мой день.
— Всё хорошо, мам, — сразу ответил Егор. — Алина просто устала.
Алина медленно повернулась к свекрови.
— Нет, Раиса Петровна. Я не устала.
Свекровь удивлённо подняла брови.
— А что тогда?
Егор вцепился пальцами в край стула.
— Мам, не надо. Всё нормально.
Но Алина уже видела, как он испугался. Не за неё. Не за брак. За картинку. За тот самый семейный спектакль, который он так старательно показывал гостям.
Она могла бы промолчать. Досидеть до конца вечера, проводить свекровь, забрать цветы, потом дома спросить. Могла бы дать ему возможность придумать объяснение, стереть переписку, сделать лицо оскорблённого невиновного человека.
Но сообщение «Скажи ей сегодня. Или я сама приеду» не оставляло места для приличного молчания.
Алина встала.
Не резко, без шума. Просто отодвинула стул, взяла бокал с водой и сделала глоток. Гости рядом притихли. Егор поднял на неё глаза.
— Ты куда?
— Скажу тост.
— Алина, сядь.
Он произнёс это тихо, но в голосе появилась команда. Та самая, которую он использовал дома, когда хотел закрыть разговор.
Она посмотрела на него сверху вниз.
— Я тоже часть семьи. Разве нет?
Кто-то рядом усмехнулся, решив, что это шутка. Раиса Петровна просияла.
— Конечно, Алиночка! Говори, моя хорошая. Ты у нас всегда красиво говоришь.
Алина взяла микрофон у ведущего. Тот, ничего не понимая, с готовностью протянул ей устройство.
— Дорогая Раиса Петровна, — начала Алина ровно. — Я хочу поздравить вас с юбилеем. Вы сегодня собрали большой стол, много близких людей, много тех, кто любит красивые слова про семью, верность и уважение.
Егор встал.
— Алина, хватит.
В микрофон попал его голос. Несколько гостей повернулись к нему.
Алина не повысила тон.
— Я ещё не сказала ничего лишнего.
— Вот именно. И не надо.
Раиса Петровна побледнела вокруг рта.
— Что происходит?
Алина посмотрела на неё. Перед ней сидела женщина, которая последние годы то ласкала невестку, то мягко напоминала, что мужу нужно уступать, потому что «мужчина в доме должен чувствовать себя главным». Женщина, которая звонила Алине с просьбами, когда Егор был занят. Женщина, которая принимала заботу как должное, а потом на людях хвалила сына за то, что «он умеет держать семью».
— Происходит то, что ваш сын только что поднял бокал за любимую супругу, — сказала Алина. — А на его телефон в этот момент писала другая женщина. Очень настойчиво. С сердечками. И с требованием сказать мне правду сегодня.
Тишина накрыла зал не сразу. Сначала кто-то неловко кашлянул. Потом умолк стол у сцены. Потом ведущий опустил музыку. И только после этого стало слышно, как на соседнем столе тихо звякнула ложка о край тарелки.
Егор побагровел.
— Ты с ума сошла? — сказал он уже без улыбки.
— Нет. Я наконец-то стала внимательно смотреть.
— Ты сейчас позоришь мою мать!
— Твою мать позорю не я.
Раиса Петровна поднялась из-за стола, держась за спинку стула.
— Алина, что ты себе позволяешь? На юбилее? При людях?
— То же самое я хотела спросить у Егора, когда он весь вечер получал сообщения от Светланы.
Имя повисло в воздухе.
Егор дёрнулся так, будто ему плеснули водой в лицо.
— Откуда ты знаешь?
Алина чуть наклонила голову набок.
— То есть вопрос уже не в том, есть ли Светлана. Вопрос в том, откуда я знаю?
Несколько человек за столом переглянулись. Виктор Сергеевич, начальник Егора, очень внимательно изучал салат в своей тарелке. Его жена, наоборот, смотрела прямо на Алину и не отводила глаз, и это было неприятнее всего остального.
— Отдай микрофон, — сказал Егор.
Алина сама вернула микрофон ведущему. Тот принял его двумя руками, как горячее.
— Я поздравила, — сказала она. — Дальше по программе, кажется, конкурс.
Ведущий включил музыку. Слишком громко, потом слишком тихо. Кто-то за дальним столом всё-таки засмеялся, потому что там ещё не поняли, что произошло.
Раиса Петровна дошла до Алины вдоль стола, держась за спинки стульев.
— Ты мне это на всю жизнь запомнишь, — сказала она негромко. — Мне шестьдесят пять один раз.
— Мне тоже сегодня не два раза, — ответила Алина.
Она пошла к гардеробу. Егор догнал её у зеркала, схватил за локоть, тут же отпустил, потому что мимо шла официантка с подносом.
— Ты понимаешь, что ты сделала? Тут мой начальник. Тут вся родня. Ты не могла дома?
— Дома ты бы вышел на площадку говорить по телефону.
Она надела пальто, поправила воротник. Руки слушались плохо, но пуговицы она застегнула все.
— За зал ты внёс половину, — сказала она. — Ведущий, флорист и торт — с моей карты. Тридцать одна тысяча. Переведёшь.
Егор посмотрел на неё так, будто она заговорила на другом языке.
— Ты сейчас серьёзно про деньги?
— А про что с тобой сейчас говорить?
В такси она сидела, положив сумку на колени, и думала не о Светлане. Она думала о том, как теперь будут пересказывать этот вечер. Тётя Люба позвонит сестре, сестра — соседке, к воскресенью узнают все. И ещё она думала о том, что ей нравились эти тосты. Шесть лет нравились. Она сидела рядом и слушала, какая она золото, и ей было тепло, и она ни разу не спросила себя, зачем взрослому мужчине каждый раз объявлять это в микрофон.
Дома она сняла платье, повесила на плечики, застегнула молнию до конца, чтобы не тянуло. Потом села в прихожей на пуфик и просидела там минут двадцать, не разуваясь.
Егор написал в двенадцатом часу: «Я у Сани». Потом: «Поговорим, когда ты успокоишься».
Она не ответила.
Он приехал в воскресенье вечером, с пакетом из магазина, как будто вернулся с работы. Поставил пакет на стол, достал молоко, поставил в холодильник. Молоко у них не заканчивалось. Алина смотрела, как он привычно двигается по её кухне, и ждала.
— Ну, — сказал он наконец. — Спрашивай.
— Сколько это длится?
— Год. Чуть больше.
— Она из вашей компании?
— Из поставщиков. Логистика. — Он потёр лицо ладонью. — Алина, я не собирался ничего этого. Оно само так вышло.
— Само.
— Ты не понимаешь. Я приходил домой, а тут…
— Что тут?
Он не нашёл слова и махнул рукой в сторону комнаты, где стоял диван, лежал плед и на столике сохли её линзы.
— Егор, что она требовала сказать мне сегодня?
Он сел. Долго крутил в пальцах ключи, потом положил их на стол.
— Она беременна. Пятый месяц.
Алина услышала это и первым делом посмотрела на часы над плитой. Было двадцать минут восьмого. Почему-то это оказалось важно.
— Пятый, — повторила она.
— Я не планировал.
— Я не про план. — Она села напротив. — Я три года ходила по врачам. Потом врач сказал, что можно пробовать. Я тебе это в машине сказала, у поликлиники. Ты ответил, что не надо торопить жизнь.
— Я тогда так думал.
— А потом передумал. Но не со мной.
— Это разные вещи! — он повысил голос, поймал себя, сбавил. — С тобой было бы всё это опять — анализы, врачи, ты нервная, я виноват…
— Ага, — сказала Алина. — С ней проще.
Он молчал.
Она встала, налила воды, выпила полстакана, вылила остальное.
— Квартиру продаём, — сказала она.
— Что?
— Квартиру. Двушку, которую мы взяли в ипотеку четыре года назад. Продаём, гасим долг, остаток делим.
— Ты в своём уме? Там ребёнок скоро.
— Ребёнок не у меня.
Егор поднялся, оперся руками о стол.
— Алина, ты сейчас на эмоциях. Давай через месяц поговорим.
— Через месяц у неё шестой. — Она взяла его ключи со стола и подвинула к нему. — До вторника вывези вещи. Не всё, зимнее можешь потом. Но чтобы к вторнику тебя тут не было.
Он ушёл в комнату, погремел вешалками, вынес спортивную сумку и рубашки на руке. У двери остановился.
— Ты же понимаешь, что я тебя не бросал.
— Понимаю, — сказала Алина. — Ты собирался всё оставить как было.
В понедельник она была на работе к половине восьмого. В клинике сдавали смену, кофемашина в холле опять писала «нет воды», и женщина в очереди на УЗИ доказывала, что записывалась на девять, а не на девять сорок. Алина нашла её в системе, объяснила, извинилась, дала талон. Марина, вторая администратор, к обеду принесла ей стакан из кофейни напротив и ничего не спросила. Про юбилей она узнать не могла, они с Алиной работали в разных сменах и почти не разговаривали о личном, и от этого рядом с ней было легче всего.
Тридцать одна тысяча пришла во вторник. Двадцать. С припиской: «остальное позже».
В среду Алина взяла консультацию у юриста. Полтора часа, две с половиной тысячи, тесный кабинет в бизнес-центре на третьем этаже, за окном стройка. Юрист, женщина лет пятидесяти по имени Наталья Борисовна, слушала, делала пометки и переспрашивала только по делу.
— Квартира куплена в браке. Оформлена на мужа, но вы созаёмщик. Значит, общая, независимо от того, чья фамилия в выписке.
— Он говорит, что первый взнос дала его мать.
— Сколько?
— Девятьсот тысяч.
— Документы есть? Дарение, назначение платежа?
— Перевод на его счёт. Уже в браке.
Наталья Борисовна кивнула.
— Он будет на это ссылаться. Иногда суд учитывает, иногда нет, зависит от доказательств. Спорить можно, но это полгода и деньги. Дешевле договориться и подписать соглашение у нотариуса. Развод, если детей нет и вы оба согласны, — через ЗАГС, месяц. Продажа с согласия банка, покупатель гасит долг, остаток делите. И платежи по ипотеке платите, пока не продали. Не он, а вы — потому что ваша история тоже.
— Он платит.
— Пока платит.
Раиса Петровна позвонила в четверг.
— Я всю ночь не спала, — сказала она вместо здравствуйте. — Ты не могла выбрать другой день?
— Мне сообщения пришли в тот день.
— Алина, я тебя всегда защищала. Всегда. Но так с семьёй не поступают. У людей всё бывает, у мужчин особенно, а ты взяла микрофон.
— Раиса Петровна, вы про Светлану знали?
Пауза была короткая, но её хватило.
— Я знала, что он мотается вечерами, — сказала свекровь. — Я не знала, что до такого дошло.
Потом она помолчала и другим голосом, домашним, добавила:
— Алиночка, у меня давление третий день. Сто семьдесят на сто. Мне бы к Кузнецовой, к твоей.
Алина открыла расписание, нашла окно на понедельник, в десять пятнадцать. Записала. Сказала, что скажет на посту, чтобы её встретили. Свекровь вздохнула:
— Вот видишь, ты же добрая девочка. Всё можно было решить по-человечески.
Алина положила телефон и просидела ещё минуту, глядя на монитор. Она не смогла бы объяснить, почему записала. Так делалось шесть лет: у Раисы Петровны давление — Алина находит окно, у Раисы Петровны колено — Алина везёт на снимки. Рука сама залезла в расписание раньше, чем голова успела спросить, зачем.
Светлана написала через неделю. «Здравствуйте, это Светлана. Нам надо поговорить. Я не буду скандалить».
Они встретились в кофейне в двух шагах от клиники, в обед. Светлана оказалась младше Алины лет на три, в большом пальто, которое уже не сходилось на животе, и в шапке, которую она не сняла. Заказала морс. Алина заказала чай и не притронулась.
— Я приехала бы и в тот вечер, — сказала Светлана. — Он мне полгода обещал.
— Он мне тоже много обещал.
Светлана поправила шапку.
— Мне надо знать, будете вы тянуть с разводом или нет. Мне рожать в марте.
— Не буду. Заявление уже подано.
— Хорошо. — Светлана помолчала. — Я вам не буду просить прощения.
— Я не жду.
— Он говорил, что вы не хотите детей.
Алина поставила чашку.
— Что?
— Что вы не хотите. Что вам карьера, что вы сказали — не сейчас, потом, никогда. И что вы живёте как соседи два года.
Алина смотрела на её шапку и думала, что вот это, оказывается, задело сильнее, чем сердечки в телефоне.
— Я лечилась полтора года, — сказала она. — Потом мне разрешили. Я ему сказала. Он ответил, что не надо торопить жизнь. И потом ещё раз, летом, у моей сестры на даче, при всех, пошутил, что мы не готовы.
Светлана долго молчала, крутила стакан на салфетке.
— Он мне тоже говорит, что всё решит, — сказала она наконец. — И что квартира его. Что мать за неё платила.
— Мать дала девятьсот тысяч. Квартира куплена в браке. Она общая.
Светлана кивнула, как будто ей подтвердили то, что она и так подозревала. Потом посмотрела на Алину прямо.
— Мне нужно, чтобы у ребёнка был угол.
— Мне нужна моя половина, — сказала Алина. — Это не одно и то же, и я не буду делать вид, что мне вас жалко.
— Мне вас тоже не жалко, — спокойно ответила Светлана.
Они разошлись у выхода, не прощаясь толком. Алина вернулась на пост за восемь минут до конца обеда, села, надела бейдж и приняла три звонка подряд, а потом ушла в подсобку и стояла там у стеллажа с бумагой, пока не отпустило.
После того разговора Егор позвонил вечером. Голос был злой.
— Ты зачем с ней встречалась?
— Она написала. Я согласилась.
— Ты ей мозги накрутила.
— Я ей сказала, кто платил за квартиру. Она, оказывается, думала иначе. Интересно почему.
Он бросил трубку. Через час прислал сообщение: «Восемьсот тысяч и разошлись по-человечески. Больше у меня нет».
Она ответила: «Половина остатка после погашения. Минус мамины девятьсот, если ты их вернёшь ей, а не оставишь себе. Об этом можно говорить».
Он не написал.
В ноябре пришли покупатели. Первые сказали, что окна на трассу. Вторые торговались так, будто им должны. Третьи — семья с двумя детьми, жена ходила по комнатам и мерила шагами кухню, — согласились на шесть триста, если сделка будет через банк, с погашением ипотеки. Банк согласие дал, но с бумагами и сроками, и всё это надо было носить, звонить, ждать, переносить. Носила и звонила Алина, потому что Егор «был на объекте». Однажды она поймала себя на том, что снова делает всё за него, и это её разозлило больше, чем его сообщение про восемьсот тысяч.
В декабре платёж по ипотеке не прошёл. Сорок четыре восемьсот. Позвонили из банка, вежливо, ей, как созаёмщику.
— Плати сама, если тебе так надо продать, — сказал Егор. — Мне сейчас на роды копить.
Она заплатила. И в январе заплатила ещё раз. Обе квитанции сфотографировала и отправила ему без текста.
Зимние вещи он приехал забирать перед Новым годом. Ходил по квартире, уже пустой в одной половине шкафа, снимал с антресоли лыжные штаны. В прихожей задержался, поставил сумку, посмотрел на неё.
— Худая стала, — сказал он.
— Я нормальная.
Он шагнул ближе, положил руку ей на плечо, как раньше, у самой шеи, и она поняла, что он сейчас скажет что-нибудь про «может, зря мы всё это».
— Алин. Может, мы поспешили.
Она сняла его руку со своего плеча — не оттолкнула, просто сняла и вернула ему, как чужую вещь.
— У тебя ребёнок в марте.
— Я знаю.
— Тогда иди к нему.
Он взял сумку, у двери сказал, что она стала жёсткая. Она согласилась, что стала.
Раиса Петровна приехала в клинику сама, в середине января, без записи. Дождалась, пока Алина освободится, села в кресло в холле, поставила рядом сумку. В сумке был контейнер.
— Пирожки, — сказала она. — Твои, с картошкой.
Они вышли на улицу, к скамейке у входа, потому что в холле было людно. Свекровь долго устраивала шарф, потом заговорила:
— На УЗИ сказали — мальчик.
— Поздравляю.
— Алиночка. — Она взяла её за руку в перчатке. — Ты одна. Тебе много не надо, ты умница, ты и снимешь, и заработаешь. А там ребёнок. Уступи ему квартиру. Мы тебе поможем первое время с арендой, я скажу Егору, он будет давать.
Алина смотрела на брошь у неё на воротнике — ту самую, синюю, с юбилея, она её и на пальто носила.
— Раиса Петровна, я платила эту ипотеку четыре года. Половину каждый месяц. И в декабре с январём — целиком, потому что он не платил.
— Так он же не для себя не платил!
— Он не платил, потому что решил, что я заплачу. И я заплатила.
Свекровь отпустила её руку.
— Я думала, ты добрее.
— Я была добрее, — сказала Алина. — Мне это ничего не дало.
Раиса Петровна поднялась, взяла сумку. Контейнер остался на скамейке.
— Светлана, конечно, попроще тебя, — сказала она уже от угла. — Но она своя.
Соглашение подписали у нотариуса на Кирова, в первый рабочий день февраля, за два дня до сделки. Сошлись на двух миллионах ей и на остальном ему — четыреста тысяч из её половины он выторговал за материнские деньги, и она согласилась, потому что суд — это полгода, юрист и нервы, а полгода она была не готова прожить в этой квартире, слушая, как в подъезде хлопает дверь. Нотариус читал вслух ровным голосом. Егор один раз переспросил про пункт с квитанциями за декабрь и январь, поморщился, но подписал.
На улице он застёгивал куртку и сказал:
— Ну вот. Довольна?
— Нет, — ответила Алина. — Но так правильно.
Развод им дали ещё в конце декабря. В ЗАГС они пришли по отдельности, стояли в очереди у окна за парой, которая громко выясняла, кто взял не те квитанции. Всё заняло минут двенадцать.
Квартиру Алина сняла в феврале — однушку на Гвардейской, четвёртый этаж, двадцать минут пешком до клиники, тридцать четыре тысячи плюс коммуналка. Переезжать помогали Оля с мужем, у него была старая «Ларгус», и они возили в два рейса. Из мебели Алина забрала только своё кресло, торшер и посуду. Остальное продали вместе с квартирой новым хозяевам, потому что им было нужно, а ей — некуда.
Егор позвонил в конце февраля. Она узнала номер и всё равно взяла.
— Привет. Как ты?
— Нормально.
— Слушай. — Он сразу перешёл к делу, и по голосу было слышно, что он с улицы. — У Светы срок к середине марта. Ей бы к нормальному врачу, а не в консультацию. И УЗИ бы контрольное. Ты же можешь у себя, через своих, со скидкой. Ты Кузнецовой звонила, я помню.
Алина стояла у окна в новой квартире. На подоконнике лежала дрель без сверла и коробка от полки, которую она собрала утром и никак не могла повесить.
— Нет, — сказала она.
— В смысле нет?
— В прямом. Запишитесь через регистратуру. Телефон есть на сайте, там первое поле — фамилия врача, выбирайте любого. Платно, как все.
— Тебе что, трудно?
— Мне не трудно, — сказала она. — Я не буду.
Он помолчал.
— Ребёнок-то тут при чём?
— Ни при чём. Просто больше не звони мне по таким вопросам.
Она положила трубку. Через минуту пришло сообщение: «Ты изменилась».
Алина убрала телефон в задний карман, взяла коробку от полки, чтобы вынести в мусор, и по пути позвонила в соседнюю дверь — у соседа, судя по звукам за неделю, точно был перфоратор.
