Синяя пластиковая папка вывалилась из-за вентиляционной решетки и тяжело шлепнулась на кафель. Оля опустилась на колени. Сдвинула в сторону влажный ершик для унитаза. Папка была обмотана прозрачным скотчем в два слоя. Она подцепила край ногтем. Скотч с треском поддался. Внутри лежала стопка плотных белых листов. Логотип иностранного банка. Мелкий шрифт на английском языке. Оля не знала английского, но цифры читались без перевода.
Имя владельца счета: Igor Volkov. Итоговый баланс на пятнадцатое число прошлого месяца: 84 500. Значок валюты — доллары. Оля прижала ладонь к холодному краю ванны. Пальцы мелко дрожали. Восемьдесят четыре тысячи долларов. Это почти восемь миллионов рублей по текущему курсу. Она подняла глаза. В зеркале отражалась женщина с отросшими корнями волос, в выцветшей серой футболке. На плече — пятно от зеленки, которой она утром мазала разбитую коленку дочери. Оля вспомнила вчерашний вечер. — Игорь, у Маши зимние ботинки совсем разорвались, — сказала она тогда за ужином. — Купи на барахолке, — ответил муж, не отрываясь от телефона. — У нее ортопедическая стелька. Ей нельзя чужую обувь. — Оля, не начинай, — Игорь с раздражением отодвинул пустую тарелку. — У нас жесткая экономия. Ипотека сама себя не закроет. Подклей подошву суперклеем. Она тогда проплакала в ванной сорок минут. А прямо над ней, за этой самой решеткой, лежали восемь миллионов рублей. Оля перевернула страницу выписки. Ежемесячные пополнения. Три тысячи долларов. Две тысячи долларов. Полторы. Каждый месяц, ровно пятнадцатого числа, Игорь переводил огромные суммы на этот счет. В те самые дни, когда заставлял ее отменять подписку на детский телеканал за триста рублей. В те самые месяцы, когда она устроилась мыть полы в соседней аптеке, чтобы оплачивать Маше массаж ног. Жизнь, которую она считала общей бедой, оказалась фальшивкой.
На кухне пахло пригоревшим луком. Оля сидела за столом в полной темноте. Папка лежала прямо перед ней, освещенная только светом от уличного фонаря из окна. В детской за стенкой тихо посапывала семилетняя Маша. Экран телефона на столе засветился. Купи хлеб. И проверь счетчики на воду, мы переплачиваем. — 20:14 Оля не ответила. Она провела пальцем по глянцевой обложке папки. Три года назад Маше поставили диагноз. Редкая патология позвоночника. Нужна была операция, которую делали по государственной квоте, но очередь двигалась со скоростью один человек в год. Врачи рекомендовали заграничные клиники, но там счет шел на десятки тысяч евро. Тогда Игорь сказал свое веское слово. — Мы вытащим ее сами, — заявил он, стоя в коридоре больницы. — Я найду подработку. Мы сократим все расходы. Никаких праздников. Никакой новой одежды. Мы будем копить. Она поверила ему. Она гордилась им. Ради спасения дочери Оля продала свою старую машину. Она научилась печь хлеб дома, чтобы не тратить лишние сорок рублей в магазине. Она забыла, как выглядит парикмахерская и новые духи. Но каждый раз, когда она спрашивала мужа, сколько они уже накопили, Игорь мрачнел. — Едва хватает на текущие лекарства, — цедил он. — Ты слишком много тратишь на еду. Зачем ты купила индейку? Курица дешевле. В замке повернулся ключ. Щелкнул выключатель в прихожей. Игорь снял куртку. Тяжелые шаги раздались по коридору. Он вошел на кухню и щелкнул настенным светильником. Яркий желтый свет ударил по глазам. — Ты чего в темноте сидишь? — спросил он, открывая дверцу холодильника. — И почему ужином не пахнет? — Я пересолила макароны, — ровным голосом ответила Оля. — Пришлось выкинуть. — Ты издеваешься? — Игорь резко захлопнул холодильник. — Пачка макарон стоит восемьдесят рублей! Мы не можем позволить себе швыряться продуктами! Оля медленно пододвинула к нему синюю папку. — Мы можем позволить себе швыряться тысячами долларов, Игорь, — сказала она. Игорь замер. Его взгляд упал на логотип банка. На секунду на его лице мелькнула паника, но он тут же взял себя в руки. Лицевые мышцы напряглись. Он медленно опустился на табуретку напротив. — Ты рылась в моих вещах? — холодно спросил он. — Я мыла вентиляционную решетку, — Оля не отрывала от него глаз. — Зачем ты их спрятал? Игорь скрестил руки на груди.
Тишина на кухне стала вязкой. Слышно было, как капает вода из незакрытого крана. — Зачем? — повторила Оля громче. — Не ори, — Игорь поморщился. — Ребенка разбудишь. — Я спросила, зачем ты три года гноил нас в нищете! — Оля ударила ладонью по столу. Чашка с недопитым чаем подпрыгнула. — У тебя восемьдесят тысяч на счете! Ты готовился сбежать? Завел другую семью на Кипре? Отвечай! Игорь смотрел на нее как на душевнобольную. Он спокойно потянулся к папке. Открыл ее. Перелистал несколько страниц банковских выписок и достал из самого конца сложенный втрое плотный лист с красной печатью. — Читай, — он бросил лист перед ней. Оля опустила глаза. Это был не банковский документ. Это был официальный ответ из клиники. «Klinikum der Universität München». Там были указаны фамилия и имя. Maria Volkova. Диагноз Маши. И предварительная смета на операцию. Девяносто тысяч евро. Оля несколько раз моргнула, пытаясь сфокусировать зрение. Строчки плыли. — Что это? — хрипло спросила она. — Это счет за операцию в Германии, — сухо ответил Игорь. — Плюс реабилитация. Плюс проживание. Девяносто тысяч. У меня сейчас чуть больше восьмидесяти. Через четыре месяца я закрыл бы нужную сумму, и мы бы улетели. Оля продолжала смотреть на бумагу. Внутри все онемело. — Это для Маши? — прошептала она. — А для кого еще? — Игорь горько усмехнулся. — Для любовницы, которую ты в своей больной фантазии придумала? Я пахал на трех работах, брал левые заказы в обход налоговой, переводил деньги через крипту на этот счет. Чтобы они не сгорели от инфляции. Чтобы никто не задавал вопросов. Оля подняла голову. В ее голове не укладывалась одна простая мысль. — Но почему ты мне не сказал? — А что бы это изменило? — Мы бы радовались вместе! — воскликнула Оля. — Я бы знала, что есть надежда! Господи, Игорь, я три года жила в аду! Ты орал на меня за купленную пачку творога! Ты заставлял меня мыть полы в аптеке по ночам! — Вот именно! — Игорь вдруг наклонился через стол. В его глазах появилась злость. — Ты мыла полы и приносила в дом лишние пятнадцать тысяч. И мы откладывали их! А если бы ты знала, что у нас на счету лежат миллионы рублей? Ты бы пошла мыть полы? Оля поперхнулась воздухом. — Я бы... — Нет, не пошла бы, — жестко перебил ее муж. — Ты бы расслабилась. Ты бы решила, что раз деньги есть, можно купить Маше те самые дорогие ботинки. Можно сходить в кино на выходных. Можно заказать пиццу. — Это жестоко, — прошептала Оля, вжимаясь в спинку стула. — Это прагматично, — отчеканил Игорь. — Ты слабая, Оля. Эмоциональная и слабая. Год назад твоя сестра просила в долг пятьдесят тысяч на ремонт машины. Если бы ты знала про этот счет, ты бы дала ей эти деньги. Ты бы уговаривала меня дать ей взаймы, потому что «нам же пока не горит». — Я бы никогда не взяла деньги, отложенные на операцию дочери! — Ты бы нашла оправдание, — Игорь откинулся на спинку стула с видом победителя. — Женщины всегда находят. «Всего пятьдесят тысяч», «она же сестра», «мы накопим еще». Я не мог рисковать. Я принял решение вычеркнуть тебя из финансового плана. Оля смотрела на человека, с которым прожила десять лет. Он сидел напротив, уверенный в своей абсолютной правоте. Спаситель в белом пальто. Он спас дочь, но предварительно уничтожил жену.
Ночью Оля не сомкнула глаз. Она лежала на самом краю кровати, вслушиваясь в ровное дыхание Игоря. Ее мысли крутились вокруг одной оси. С одной стороны — жизнь Маши. Игорь совершил чудо. Он скопил гигантскую сумму за три года. Без его жестокой дисциплины они бы не собрали и половины. Но с другой стороны — как жить дальше? Он наблюдал, как она плачет над порванной курткой. Он видел, как она в мороз несет Машу на руках три остановки, потому что он запретил ей тратить деньги на такси. Он наслаждался своей властью. Он упивался ролью тайного героя, пока она ползала на коленях с тряпкой по грязному кафелю в чужой аптеке. Оля встала. Тихо прошмыгнула в коридор. Достала из куртки Игоря ключи. На связке висела маленькая металлическая флешка. Оля воткнула ее в ноутбук на кухне. Пароль от ноутбука она знала. Пароли от всех его папок обычно совпадали с датой их свадьбы. Она методично просматривала файлы. Договор с немецкой клиникой был сохранен в отдельной папке. Рядом лежала доверенность от Оли на выезд ребенка за границу — ту самую доверенность, которую Игорь хитростью заставил ее подписать полгода назад у нотариуса под предлогом «переоформления документов на дачу». Там же был файл «Авиабилеты_Черновик». Она открыла его. Маршрут: Москва — Стамбул — Мюнхен. Пассажиры: Igor Volkov, Maria Volkova. Оля уставилась в монитор. Глаза защипало. Два билета. Ее имени в списке не было. Она быстро открыла историю браузера. Поисковые запросы за прошлую неделю: «развод при лечении ребенка за границей», «определение места жительства инвалида с отцом», «как вывести валюту так, чтобы не делилась при разводе». Ее руки перестали дрожать. Вместо страха и обиды пришла абсолютная ледяная ясность. Игорь не просто экономил. Он готовил почву для побега. Он планировал оплатить операцию Маше и остаться с ней за границей, выкинув Олю на обочину жизни как отработанный материал. Она была нужна ему только как бесплатная сиделка здесь, в России, пока он копил деньги. Оля аккуратно закрыла все окна браузера. Скопировала всю папку себе на облачный диск. Вытащила флешку и вернула ее в куртку мужа. Утром наступит время расплаты.
В восемь утра Игорь вышел на кухню в свежей выглаженной рубашке. Он был в прекрасном настроении. Наконец-то не нужно было играть в прятки. Наконец-то можно было в открытую обсуждать переезд. — Я сегодня напишу письмо в клинику, — сказал он, наливая себе кофе. — Спрошу, можно ли ускорить сроки. Октябрь нас не устраивает, Маше все тяжелее ходить. Попрошу конец августа. Он обернулся и посмотрел на Олю. Она стояла у раковины. — Ты чего молчишь? — Игорь отпил кофе. — Смирилась с тем, что я был прав? Ты еще скажешь мне спасибо, Оля. Когда Маша пойдет своими ногами, ты приползешь ко мне с извинениями за вчерашнюю истерику. Оля вытерла руки кухонным полотенцем. Медленно подошла к столу. Положила перед ним распечатанный белый лист бумаги. Игорь нахмурился. Опустил глаза. Это был проект искового заявления.
— О расторжении брака и разделе совместно нажитого имущества, — прочитал он вслух.
Игорь дочитал до конца, поставил чашку на стол и аккуратно, двумя пальцами, отодвинул лист от себя.
— Сама писала?
— Скачала образец.
— Видно, — он кивнул. — Тут графа для суда не заполнена. И госпошлина не оплачена.
Оля стояла у стола и молчала.
— Хорошо, — Игорь снова взял лист. — Давай разделим. Квартира в ипотеке, до конца выплат одиннадцать лет. Машина двенадцатого года, я за нее триста восемьдесят возьму, если повезет. Телевизор. Стиральная машина, которую мы брали в рассрочку. Дели.
— Ты знаешь, что я делю.
— Счет? — он усмехнулся одной половиной лица. — Оля, этого счета в России нет. Он не в российском банке. Он на мое имя, деньги пришли не с зарплаты. Ты придешь в суд с ксерокопией листочка на английском. Судья попросит подтверждение из банка. Знаешь, сколько идет запрос в такой банк? И знаешь, что там будет к тому времени на балансе?
— Ноль.
— Ноль, — согласился он. — Я его обнулю за двадцать минут с телефона.
Оля села напротив. Ноги держали плохо.
— Я видела билеты.
Игорь замер. Вот теперь замер по-настоящему, на пару секунд.
— Ты лазила в флешке.
— Я лазила в вентиляции. Потом в флешке. Москва — Стамбул — Мюнхен. Игорь Волков и Мария Волкова. И запросы твои видела. Про место жительства ребенка с отцом.
Он потер лоб. Встал, вылил недопитый кофе в раковину. Постоял к ней спиной.
— Я думал, как сделать так, чтобы ничего не сорвалось, — сказал он наконец. — В клинике нужен человек, который будет разговаривать с врачами, спорить, требовать. Ты бы сидела в коридоре и плакала. Ты и здесь плачешь, когда у Маши насморк.
— Ты хотел меня оставить.
— Я хотел, чтобы она пошла ногами, — он развернулся. — А ты хотела ботинки за восемь тысяч.
Оля вцепилась в край стола.
— Три года. Три года я ходила в аптеку через дорогу и мыла там пол после закрытия. В ноябре я поскользнулась на своей же воде и рассадила локоть. Я приползла домой в час ночи, а ты спросил, взяла ли я расчет за смену.
— И ты взяла, — сказал Игорь. — Пятнадцать тысяч, они все на счете. Каждая твоя тряпка там лежит. Хочешь я тебе строчку в выписке покажу?
— Я хочу, чтобы ты ушел на работу.
Он собрал со стола синюю папку. Сунул под мышку.
— Подавай, — сказал он от двери. — Только считай сама. Разделят счет — у тебя сорок две тысячи, у меня сорок две. На операцию не хватит ни у кого. Ни в августе, ни в октябре, ни через два года. Спина у нее не будет ждать, пока ты со мной судишься.
Дверь хлопнула. Оля услышала, как он вызвал лифт.
Через десять минут в детской заворочалась Маша.
Маша ходила сама, но с каждым месяцем хуже. Утро начиналось с корсета: липучки, потом футболка сверху, потом гольфы, потом стелька в правый кроссовок, потому что стелька всегда вылезала. В восемь сорок они выходили. До ЛФК ехать двадцать минут на автобусе, и Маша всю дорогу рассказывала про девочку Дашу, которая обещала принести в группу хомяка.
— Мам, а папа поехал в командировку?
— Нет. Папа на работе.
— А почему он спал в зале?
— У него спина болит, — сказала Оля. — Как у тебя.
Днем Оля вымыла пол в торговом зале, потом в подсобке, потом в туалете для персонала. Заведующая Тамара Ивановна пила чай и смотрела в телефон.
— Тамара Ивановна, у вас же зять юрист?
— Не зять. Сватья. Наталья Сергеевна, по разводам. Дорого берет, три тысячи за консультацию, но говорит по делу, не тянет.
Кабинет Натальи Сергеевны был на втором этаже над шиномонтажом, и там пахло резиной. Оля выложила распечатки с облачного диска. Выписки, договор с клиникой, черновик билетов, скриншот истории браузера.
Наталья Сергеевна читала долго. Раза три возвращалась к одному листу.
— Плохо, — сказала она.
— Что плохо?
— Все плохо. Счет за границей, поступления в валюте, скорее всего с крипты — это не проследить силами районного суда. Формально это совместно нажитое, да. Практически вы будете судиться три года и получите решение о взыскании половины непонятно чего. Он к тому моменту переведет деньги себе на другое имя, и все.
— То есть у меня ничего нет.
— У вас есть ребенок, — Наталья Сергеевна отложила ручку. — Извините за формулировку. Согласие на выезд вы подписывали?
— Полгода назад. У нотариуса. Он сказал, что это по дачным документам.
— Нотариальное согласие отзывается. И отдельно вы можете подать в подразделение по вопросам миграции заявление о несогласии на выезд ребенка. После этого вывезти ее из страны без вас он сможет только по решению суда.
Оля смотрела на резиновый коврик под столом.
— А суд разрешит?
— Может разрешить, — честно сказала юрист. — Он придет с медицинскими документами, с договором клиники, и скажет: мать препятствует лечению. Это сильная позиция. Быстро не получится, но получиться может.
— И что мне тогда делать?
— Решайте, чего вы хотите. Денег, ребенка или чтобы вас перестали держать за прислугу. Это три разных иска.
В управление по вопросам миграции Оля пришла в среду, к открытию. Взяла талон, просидела в коридоре час двадцать. Рядом женщина в спортивной куртке рассказывала кому-то по телефону, что патент опять подорожал.
Инспектор оказался молодой, лет двадцати пяти, и печатал одним пальцем.
— Ребенок с отцом собирается за границу?
— На лечение.
Он поднял глаза.
— И вы против лечения?
— Я против того, чтобы он ехал без меня.
Инспектор пожал плечами и дал бланк. Оля заполнила его дважды: в первый раз написала не ту дату рождения Маши, свою, и пришлось переписывать.
Вечером она сказала Игорю. Он ел котлеты с макаронами, стоя, у подоконника, как в последние годы делал всегда.
— Я отозвала согласие. И подала заявление о несогласии на выезд.
Игорь дожевал. Поставил тарелку в раковину. Открыл воду, потом закрыл.
— Повтори.
— Ты слышал.
Он вышел в коридор, набрал кому-то, и Оля слушала через стену: «Да… нет… а через суд как долго… а если лечение… понял… понял». Вернулся с телефоном в руке.
— Ты только что забрала у своей дочери операцию, — сказал он тихо.
— Я забрала у тебя возможность улететь с ней вдвоем.
— Я привез бы ее назад!
— Ты искал в интернете, как определить место жительства ребенка с отцом.
— Я много чего искал! — Игорь швырнул телефон на диван. — Я искал, как не заплатить лишний налог! Как не потерять деньги, если рубль опять улетит! Я три года считал каждую копейку, а ты полезла в вентиляцию и решила, что все поняла!
— Я поняла, что меня не было в списке пассажиров.
Он сел на диван рядом с телефоном и долго молчал.
— Убирай заявление, — сказал он. — Клиника ждет ответа до конца недели.
— Нет.
В пятницу позвонила Света.
— Игорь мне все рассказал, — начала она сразу. — Оля, ты вообще в себе?
— Что он рассказал?
— Что он собрал на операцию восемь миллионов. Что копил три года. И что ты из-за обиды запретила ребенку выезд. Оля, у меня язык не поворачивается.
— Он собирался лететь с ней вдвоем. Билеты на двоих. Я видела.
— Может, это черновик, — сказала Света после паузы. — Может, он тебе потом взял бы.
— Он сказал мне в лицо, что не собирался брать.
Опять пауза. На той стороне работал телевизор, и кто-то из детей требовал зарядку.
— Ну он мужик неприятный, я всегда говорила. Но он же ради Маши.
— Света, он полгода водил меня к нотариусу под предлогом дачи.
— Господи, — сказала сестра. — А ты чего хочешь-то теперь?
— Я хочу с ними полететь.
— Так так и скажи ему.
— Я сказала. Он говорит, я буду мешать врачам.
Света хмыкнула.
— Ты у него всегда мешала. Ты хоть раз ему что-нибудь не разрешила за десять лет?
В воскресенье Игорь пришел с работы в шесть, чего не было год. Принес пакет: сыр, помидоры, шоколадку Маше. Разложил все на столе, как будто это что-то доказывало.
— Давай без суда, — сказал он. — Я тебе дам триста тысяч. Наличными, сразу после операции. Ты снимаешь свое несогласие, и мы летим по плану.
— По какому плану?
— По моему.
Оля резала помидор. Дорезала до конца, ссыпала в тарелку.
— Условия мои, — сказала она. — Три билета. Обратные на всех троих, куплены в один день с прямыми. Договор с клиникой на Машу, деньги идут по инвойсу прямо на счет клиники, не тебе на карту и не через знакомых. Ее свидетельство о рождении и загранпаспорт у меня. И развод остается. После возвращения ты снимаешься с этой квартиры, Маша живет со мной, ты платишь алименты и реабилитацию.
Игорь слушал, и на слове «развод» у него дернулась жилка на шее.
— То есть ты меня выселяешь из квартиры, за которую я плачу ипотеку.
— Ты платишь ипотеку из общих денег. Половина взносов — мои, я работала все десять лет.
— Ты торгуешь ребенком, — сказал он.
— Ты первый посадил ее в самолет без меня.
Он встал, прошелся по кухне, остановился у окна. Оля видела в стекле его отражение — он сжимал и разжимал кулак.
— Триста тысяч, — повторил он. — Больше нет.
— Мне не нужны твои триста тысяч. Мне нужен третий билет.
— Ты понимаешь, что каждый день торга — это ее спина?
— Понимаю, — сказала Оля. — Поэтому подписывай сегодня.
Он подписал не сегодня. Он подписал в среду, от руки, на листе А4, потому что ни один нотариус такое заверять не станет: три билета, инвойс, документы у матери, после возвращения раздельное проживание. Бумажка не имела никакой силы, и они оба это знали. Но Оля сложила ее и убрала в тот же файл, где лежала выписка из клиники.
Клиника прислала дату: двенадцатое сентября. Полная оплата до двадцать пятого августа. Иначе слот уходит, и следующий — январь.
У Игоря было восемьдесят шесть с половиной тысяч долларов. По инвойсу требовалось девяносто тысяч евро.
— Не хватает девяти тысяч евро, — сказал он, глядя в телефон, где был открыт калькулятор. — Восемьсот тысяч рублей примерно. Машина уйдет за триста восемьдесят, если срочно — за триста двадцать. Аванс в сентябре, но это уже поздно.
Он произнес это все своим обычным голосом, тем, которым говорил про пачку макарон за восемьдесят рублей. И только потом Оля заметила, что он не спрашивает у нее совета. Он просто считает вслух, впервые при ней.
— Я позвоню Свете, — сказала Оля.
Игорь поднял голову.
— Твоей сестре?
— У них с Витей был кредит закрыт в мае. Что-то могло остаться.
— Она нам полтинник не могла простить в прошлом году, а ты у нее просишь восемьсот тысяч.
— Мы ей полтинник не дали, — сказала Оля. — Это разные вещи.
Она поехала к Свете в субботу, на другой конец города, с пересадкой. Взяла торт, потом ругала себя за триста рублей на торт. Витя жарил мясо на балконе, племянники смотрели мультики.
Света слушала, вытирая одну и ту же чашку.
— Двести пятьдесят, — сказала она. — Больше нет, честно. У нас в октябре Кириллу зубы.
— Двести пятьдесят хватит с машиной.
— Расписку напишешь?
— Напишу.
— На себя, — уточнила Света. — Не на него. Ему я не дам ни рубля, пусть он там хоть святой.
Оля написала расписку на свое имя. Возврат до июня, по пятьдесят в месяц с декабря.
Игорь продал машину за триста тридцать пять тысяч, покупатель торговался два часа и увез ее в тот же день. Двадцать второго августа деньги ушли по инвойсу. Двадцать третьего пришло подтверждение из клиники, с приложенным списком: что привезти, какие анализы сдать заранее, где остановиться.
Вечером Игорь сидел на кухне с этим письмом и переводчиком в браузере и переводил каждый пункт по два раза.
— Тут написано, сопровождающие лица — родители, — сказал он. — Двое.
— Я знаю.
— Ты им писала?
— Я им писала в июле, — сказала Оля. — Через переводчика на сайте. Спрашивала, обязательна ли мать при подписании согласия на вмешательство.
Он посмотрел на нее.
— И что ответили?
— Что желательны оба законных представителя.
Игорь ничего не сказал. Свернул письмо, положил под солонку и ушел в зал, где спал уже третий месяц.
Летели одиннадцатого сентября, через Стамбул, с шестичасовой пересадкой. Маша спала на Оле, свернувшись так, что корсет упирался Оле под ребра, и Оля не двигалась четыре часа.
Квартиру сняли на Швантальерштрассе, две комнаты, на четвертом этаже без лифта. Игорь носил Машу вверх и вниз на руках, и на второй день у него потянуло поясницу, и он молча пил обезболивающее из аптечки, которую собирала Оля.
Операция была двенадцатого. Пять часов сорок минут. Их посадили в комнату с автоматом, где кофе стоил два евро, и Игорь за все время не купил ни одного стакана. Оля купила два и один поставила перед ним.
Хирург вышел в начале седьмого, говорил по-английски, ему переводила девушка из отдела для иностранных пациентов. Все прошло по плану. Металлоконструкция установлена. Первые сутки в реанимации, потом отделение, потом три недели, потом контроль через три месяца.
Маша пришла в себя к ночи и попросила пить, а потом спросила, где хомяк, который Даша обещала принести в группу. Оля вышла в коридор и села на пол у стены. Мимо два раза прошла медсестра, во второй раз принесла стакан воды и сказала что-то по-немецки, и Оля кивнула.
На четвертый день Машу перевели в палату. Игорь привез из квартиры зарядку, тапки и книжку про динозавров, разложил на тумбочке, поправил, чтобы книжка лежала ровно.
— Оля, — сказал он в коридоре. — Забери заявление о разводе.
Она смотрела в окно. Внизу мужчина в желтой куртке чем-то шуршал в клумбе.
— Нет.
— Мы это вместе сделали.
— Мы это сделали, — сказала Оля. — Мы. Но три года я просила у тебя денег на ботинки и не знала, что мне их не дают из принципа. Этого мне хватит.
— Я тебе объяснял, почему.
— Ты объяснял очень понятно, — сказала она. — Ты считал, что я слабая и все испорчу. А я нашла восемьсот тысяч за одиннадцать дней.
Игорь помолчал.
— Я тебе половину не отдам, — сказал он.
— Я и не прошу. Я иск про раздел не понесу.
— Почему?
— Потому что там осталось четыре тысячи долларов, и они пойдут ей на реабилитацию, — Оля повернулась к нему. — И потому что я не хочу больше три года ждать твоих денег. Ни в браке, ни в суде.
Он посмотрел на нее так, как смотрел тогда на кухне, когда увидел логотип банка. Только теперь паника не мелькнула и не ушла — просто осталась стоять.
— И как ты будешь жить? — спросил он. — С аптечным полом?
— Меня Тамара Ивановна берет на официальную ставку с октября. Тридцать восемь тысяч, с оформлением, и смены с восьми до трех, чтобы я успевала на ЛФК.
— Тридцать восемь тысяч, — повторил Игорь.
— Плюс алименты, — сказала Оля. — Ты их будешь платить.
Домой возвращались втроем, пятого октября, и Маша всю дорогу от аэропорта требовала показать ей, где машина, а машины больше не было, и Игорь сказал, что мы теперь ездим на такси, как богатые. Маша осталась довольна.
Через две недели он снял комнату у знакомого в Реутове и перевез туда чемодан, ноутбук и коробку с инструментами. Ипотеку они поделили пополам, письменно, у той же Натальи Сергеевны, потому что квартиру продавать сейчас было глупо.
Развели их девятнадцатого ноября, на заседании, которое длилось одиннадцать минут. Судья спросила, возможно ли примирение. Игорь сказал: «Она считает, что нет». Судья записала «нет».
В коридоре суда он застегивал куртку и никак не мог попасть молнией в замок.
— В субботу можно? — спросил он.
— В субботу ЛФК в десять, — сказала Оля. — Приезжай к залу, я до одиннадцати в аптеке. Возьми ей сменку из синего пакета в прихожей, я оставлю у соседки. И не опаздывай, там второй раз не пускают.
Игорь достал телефон и записал.
