Едва мужчина покинул палату, где медленно угасала его жена, ноги перестали его слушаться. Добравшись до коридорной скамьи, он сгорбился и спрятал лицо в ладонях, пытаясь справиться с отчаянием. Внезапно из-за ближайшего поворота послышались приглушённые голоса двух медсестёр. Разобрав, о чём они говорят, мужчина стал белее стены и одним движением поднялся на ноги…
Николай бесшумно притворил за собой дверь, боясь лишний раз потревожить Ирину. Три месяца болезни изменили её до неузнаваемости: жена осунулась, потеряла вес, а её едва различимый голос каждый раз звучал так, будто она прощалась навсегда.
Больничный коридор тонул в слабом свете ночных ламп. Николай добрёл до старой деревянной скамьи и тяжело опустился на неё. Чтобы оплачивать лечение, он расстался с автомобилем, оформил кредит и одолжил крупные суммы у знакомых. Долгов становилось всё больше, однако врачи не замечали никаких улучшений в состоянии Ирины.
Её измождённое лицо не выходило у него из головы. Последние недели жена почему-то убирала телефон под подушку и заметно пугалась, если Николай входил без предупреждения. Он запрещал себе думать о плохом, убеждая себя, что странности вызваны тяжёлым недугом и сильными препаратами.
Неподалёку беседовали две медсестры. Поначалу Николай не вслушивался, но ночью даже самый тихий шёпот разносился по пустому этажу.
— Смотреть на него тяжело, — произнесла одна из женщин. — Почти не отходит от палаты, последнее на лечение отдаёт и уже весь в долгах…
Её собеседница заговорила ещё тише. Из отдельных обрывков Николай отчётливо различил номер палаты Ирины, упоминание незнакомца в кожаной куртке и часы, когда сам обычно отправлялся в банк.
Мужчина медленно убрал руки от лица. Женщины продолжали беседу, даже не догадываясь, что тот, о ком они говорят, находится совсем рядом. Николай наклонился вперёд и замер, стараясь не упустить ни единого слова.
Услышав следующую фразу, он мгновенно побледнел и вскочил со скамьи…
Фраза была короткая и на слух совсем не страшная: «Да наш это флакон, из холодильника, я сама его Петру Аркадьевичу под роспись выдавала».
Николай вышел из-за поворота так резко, что молоденькая медсестра шарахнулась и прижала к груди стопку упаковок с системами. Вторая, постовая Тамара Ивановна, женщина за пятьдесят, с коротко стриженными седыми волосами, только медленно повернула голову.
— Чей флакон? — спросил Николай.
— Вы не так поняли, — быстро сказала молоденькая. — Мы про другое отделение говорили.
— Я слышал четыреста двенадцатую.
Молоденькая посмотрела на Тамару Ивановну, потом на пол, потом бочком двинулась к процедурной и скрылась там, аккуратно притворив дверь. Тамара Ивановна вздохнула, поправила на столе журнал и придвинула к себе телефон, будто ей срочно понадобилось посмотреть время.
— Идите домой, Николай Петрович, — сказала она. — Ночь на дворе. Вам завтра в банк, вы сами говорили.
— Тамара Ивановна.
— Я вам ничего не говорила и не скажу. — Она наконец подняла глаза. — Мне до пенсии год и восемь месяцев. Коробки не выбрасывайте. Которые вы покупаете. И чеки, если есть.
Чеков не было. Чеков не было ни одного за все три месяца.
Домой он ехал первым автобусом, стоя, хотя салон был почти пустой. В прихожей на антресоли лежал пакет из супермаркета — Ирина в самом начале попросила сохранять инструкции, боялась побочных, читала мелкий шрифт и подчёркивала ногтем. Николай вытряхнул пакет на пол в кухне. Одиннадцать синих коробок, плоских, лёгких, с прозрачным окошком сбоку. Рядом он положил школьную тетрадь в клетку, где с июня записывал каждую сумму: дату, за что, сколько. Внизу последней страницы стояло: один миллион двести четырнадцать тысяч. Машина, кредит на четыреста под двадцать четыре процента, двести тысяч у Витальки Сомова, сто у брата.
В восемь утра он стоял у аптеки напротив больницы. Провизорша, полная женщина в очках на цепочке, поискала в базе и сказала, что препарата нет и не будет, он больничного применения, в розницу практически не идёт, разве что под заказ и по рецепту, и стоит около девяноста двух тысяч за флакон.
— А вы где брали? — спросила она, разглядывая коробку, которую он выложил на прилавок.
— Привозили.
— Кто привозил?
Николай не ответил. Провизорша повертела коробку, нашла квадратик кода в углу и вдруг сказала:
— Вы приложение поставьте, «Честный знак». Наведите на код. Там видно, куда упаковка ушла.
Он поставил его тут же, на скамейке у входа, минут десять воевал с регистрацией. Потом навёл камеру. Телефон подумал секунду и выдал строчку: выбыла из оборота, медицинское применение, областная клиническая больница. Дата — девятнадцатое июня. В тот день Николай отдал Артуру восемьдесят пять тысяч на парковке у пятого корпуса и потом ещё благодарил его, потому что тот привёз в термосумке, со льдом, всё как положено.
Он проверил все одиннадцать. Одиннадцать раз одно и то же.
С Артуром они встречались по вторникам в два часа. Николай пришёл в без десяти, с восемьюдесятью пятью тысячами во внутреннем кармане куртки, снятыми накануне. Тёмная «Камри» стояла на том же месте, у забора, в тени. Артур опустил стекло — полный, лет сорока пяти, в чёрной кожаной куртке даже в сентябрьскую жару, с бритым затылком и добродушным лицом человека, который никогда не спешит.
— Садись, чего стоять.
Николай сел. Термосумка лежала на заднем сиденье.
— Артур, ты мне скажи одно. Ты этот флакон откуда возишь?
— Мне привозят, я вожу, — спокойно сказал Артур. — Я курьер, Коль. Я в этом ничего не понимаю, я даже название выговорить не могу.
— Он больничный. Он в отделении числится. Его моей жене всё равно должны колоть бесплатно.
Артур посмотрел на него долгим, почти сочувственным взглядом, будто на человека, который в сотый раз спрашивает, почему поезд опаздывает.
— Должны — это в другом месте. Ты не бери, кто ж заставляет. Я никого за руку не тянул. Не возьмёшь — я поеду, у меня ещё две больницы.
— Я не возьму.
— Ну и ладно. — Артур завёл двигатель, потом вдруг усмехнулся. — Жена твоя мне уже звонила. Два раза. Я ей сказал, что она не по адресу.
Николай вышел из машины и минуту стоял, держась за нагретый капот чужой «Камри», пока она не уехала.
В палате Ирина спала, отвернувшись к стене, и телефон, как всегда, лежал под подушкой, углом наружу. Николай сел на табурет и стал ждать. Она проснулась через полчаса, увидела его лицо и сразу всё поняла — за двадцать три года люди научаются понимать друг друга и без слов.
— Ты знала, — сказал он.
Она долго молчала, потом попросила поднять изголовье.
В чате, куда её позвала женщина из соседней палаты, сидели человек триста с таким же диагнозом, со всей страны. Там ей и написали: девочки, вы что, за этот препарат платите? Он же по программе идёт, его больница закупает. Ирина не поверила, переспросила, ей прислали выдержки, объяснили, как посмотреть. Это было две недели назад. Она нашла в его телефоне номер Артура, когда Николай ставил трубку на зарядку, и позвонила сама. Первый раз — чтобы просто спросить. Второй — чтобы сказать: перестаньте брать с мужа деньги.
Артур приехал в тот же день, к трём часам, когда Николай был в банке. Не заходил, встал в дверях палаты, посмотрел на соседок и негромко сказал: «Вам ещё три введения осталось, Ирина Владимировна. Вы уж поберегите себя». И приехал ещё раз, первого числа, и опять ничего особенного не сказал, только поздоровался и постоял в дверях.
— Я после этого ночь не спала, — сказала Ирина. — Коля, я лежу здесь. Капельницу мне ставят они. Не он, так медсестра, которую он попросит. Я не героиня, я боюсь.
— Ты боишься, что тебе что-то подмешают?
— Я боюсь, что меня выпишут. — Она сказала это ровно, глядя в потолок. — Просто выпишут домой, с рекомендациями, и всё. И мы будем сидеть в нашей квартире вдвоём и ждать. Осталось три введения, двенадцать дней. Потерпи двенадцать дней, а потом хоть в министерство, хоть куда.
Николай пообещал. Он и правда собирался потерпеть — он умел терпеть, на заводе двадцать шесть лет, наладчиком, там без терпения нельзя. Но на следующее утро был обход, и он не сдержался.
Гущин Пётр Аркадьевич, лечащий врач, человек лет сорока, аккуратный, с ровным приятным голосом, выслушал вопрос, не перебивая. Ординатор за его спиной уставился в бумаги.
— Николай Петрович, я вам объясню. Препарат в отделении есть, он числится, да. Он резервный, на экстренные случаи, и его на всех не хватает. Мы можем поставить Ирину Владимировну в очередь на следующий квартал. Можем. Только у неё не тот случай, чтобы ждать квартал. Вы это хотели услышать?
— Я хотел услышать, почему я плачу за флакон, который вы выдали под роспись из своего холодильника.
Гущин чуть повёл бровью и посмотрел на него так, будто ставил новый диагноз.
— Кто вам такое сказал?
— Неважно.
— Важно. — Он помолчал. — Хорошо. Вы вправе ничего не покупать. Тогда мы будем лечить вашу жену тем, что имеется. Я это в карте отражу. Всего доброго.
К заведующей отделением Николай пробился в тот же день, к вечеру. Марина Львовна, женщина с усталым красным лицом, перебрала все одиннадцать коробок, надела очки, посмотрела на телефон с кодами, потом сняла очки.
— Вы понимаете, что вы сейчас говорите? Гущин вашу жену в июне из реанимации вытащил. У меня сорок коек и полтора врача, второй в декрете. Если я его сегодня отстраню, кто в понедельник поведёт отделение? Я?
— Я не про понедельник, — сказал Николай. — Я про то, что у меня машины нет.
— Оставьте коробки. Я проверю. Только не поднимайте шума раньше времени, вы мне этим не поможете и себе тоже.
Он оставил коробки и два дня ждал. На третий Ирина позвонила ему на смену, в цех, и сказала таким голосом, каким сообщают о смерти:
— Гущин был. Сказал, курс завершён. В понедельник выписка.
До понедельника оставалось три дня.
Николай отпросился, вышел за проходную, сел на бордюр у остановки и достал полис. На обороте, мелким шрифтом, был телефон страховой. Он никогда в жизни туда не звонил и даже не знал, что туда можно звонить.
Женский голос назвал себя страховым представителем и попросил рассказать по порядку. Николай рассказывал минут двадцать: диагноз, дата поступления, наименование препарата, одиннадцать покупок, суммы, отсутствие чеков, коды с упаковок, выписка в понедельник при незавершённом лечении. Женщина переспрашивала, уточняла даты, просила говорить медленнее. Потом сказала:
— Обращение я зарегистрировала. По препарату это нарушение, за него платит фонд, взимание денег с пациента недопустимо. Мы запросим карту и назначим экспертизу. По выписке — сегодня же свяжемся с больницей. Фотографии упаковок пришлите.
— Их у меня забрали.
— Тогда пришлите то, что есть. Хоть скриншоты из приложения.
Скриншоты у него были. Он делал их на скамейке у аптеки, сам не зная зачем, просто руки сделали.
Артур позвонил в пятницу вечером, первым за неделю.
Встретились в пельменной у рынка. Артур был всё в той же куртке, взял чай и не притронулся к нему. На соседний стул он поставил пакет из супермаркета.
— Четыреста, — сказал он. — Забирай.
Николай не пошевелился.
— За что?
— За беспокойство. Скажешь, что перепутал, что покупал в аптеке, что тебе показалось. Женщина эта, из страховой, отстанет. Люди работают, Коль, а ты им работу ломаешь.
Четыреста тысяч. Это был весь долг Витальке и половина кредита. Виталька, который отдал ему свои отпускные и ни разу за три месяца не напомнил. Николай смотрел на пакет и очень хорошо, до подробностей, представлял, как отдаёт ему деньги в подъезде.
— Не возьму.
— Ты подумай. Больше не предложат.
— Я подумал. — Николай отодвинул чашку. — Тебя завтра нет, ты уехал и телефон выкинул. А он останется. И жена моя останется у него. Пока эта женщина из страховой им звонит, её не выпишут. Мне её долечить надо, Артур, а с тобой мне договариваться не о чем.
Артур забрал пакет, встал, застегнул куртку.
— Смотри, чтоб потом не пожалел.
Он не пожалел. Телефон Артура отключился в тот же вечер и больше не включался.
В среду Николая вызвали в кабинет заведующей. Там сидели Марина Львовна, худой мужчина из страховой компании с ноутбуком и Гущин, у окна, положив ногу на ногу. Николай говорил, называл даты, показывал тетрадь. Гущин слушал с лицом человека, которого отвлекли от работы.
Потом дверь открылась, и Тамара Ивановна вкатила кресло. Ирина попросилась сама, накануне вечером, и Николай два часа её отговаривал.
Она сидела очень прямо, потому что иначе не могла, и говорила медленно, останавливаясь после каждой фразы.
— Он заходил ко мне в палату. Двадцать шестого августа и первого сентября, после обеда, когда мужа не было. Мужчина в кожаной куртке, Артур, я не знаю фамилии. Он сказал, сколько мне осталось введений. И сказал, чтобы я себя поберегла.
Она перевела дыхание.
— Я никого не обвиняю, я не знаю, кто его прислал. Я знаю, что я после этого перестала спать. И что в понедельник меня хотели выписать, а я не долечена. Я не хочу больше лежать у Петра Аркадьевича. Вот и всё.
Гущин не изменился в лице.
— Я никого ни к чему не принуждал, — сказал он. — Я лечил. Люди приносили препарат, я его вводил, потому что иначе она бы до августа не дожила. Хотите — оформляйте.
Экспертизу закончили через три недели. Формулировки были длинные, но смысл простой: препарат, закупленный за счёт средств обязательного медицинского страхования, вводился пациентке, с которой одновременно взимались деньги; больнице выставили штраф; главному врачу внесли представление. Кто именно передавал флаконы курьеру, доказать не смогли — журнал выдачи вёлся так, что по нему можно было доказать что угодно. Гущин уволился по собственному желанию в начале октября и, как говорили в отделении, уехал в частную клинику в соседнюю область.
Денег Николаю не вернул никто. Марина Львовна сказала об этом прямо, без утешений:
— По-хорошему вам в суд. Только это год, адвокат и нервы, а нервы у вас на другое уйдут. Решайте сами.
Он решил. Гараж он продал в ноябре, за сто девяносто, всё равно машины не было и стоял там мотоблок и три ведра с гайками. Кредит переоформил на пять лет вместо трёх, платёж стал меньше. Витальке отдавал по частям, тот каждый раз злился и говорил: «Да не гони ты».
Три оставшихся введения Ирине сделали в отделении, из отделенческого холодильника, и медсестра при этом почему-то не смотрела Николаю в глаза. Лучше ей за эти две недели не стало. Хуже, впрочем, тоже не стало, и врачи впервые сказали, что это уже кое-что.
Тамара Ивановна на проверке сказала, что никакого разговора в коридоре не было и что она вообще в ту ночь была в другом крыле. Николай на неё не обиделся. Он понимал про год и восемь месяцев.
В середине ноября Ирину переводили в областной гематологический центр, на следующий этап. Марина Львовна оформила перевод сама, быстро, и объяснила это одной фразой: «Так вам обоим спокойнее будет». Утром в день перевода Николай сложил в сумку халат, кружку, тапочки, зарядку и три банки протёртой смородины, которые сестра привезла из деревни. Ирина сама застегнула кофту — первый раз за месяц сама, — и сидела в кресле у поста, положив руки на колени.
— Ты меня не спросил, — сказала она. — Тогда, в сентябре. Ты обещал двенадцать дней и не выдержал трёх.
— Не спросил, — сказал Николай.
— И в следующий раз не спросишь.
— Наверное, нет.
Ирина отвернулась к окну. За окном мело первым мокрым снегом, и на парковке у пятого корпуса стояли чужие машины.
— Тогда хотя бы говори заранее, — сказала она. — Чтобы я успевала испугаться до, а не после.
— Договорились.
Тамара Ивановна вынесла сумку до дверей и поставила её на ступеньку. Перевозка пришла в двенадцатом часу. Носилки Ирине не понадобились, её усадили в салоне и пристегнули, а Николай сел впереди, рядом с водителем, и всю дорогу держал сумку на коленях, потому что положить её было некуда.
