На тихой улице в Калуге, где все жители давно знали друг друга, жила пожилая женщина по имени Анна. Она была тихим и добрым человеком, всегда старалась никого не беспокоить. Соседи часто видели её во дворе, но никто особо не вмешивался в её личную жизнь. Все знали только одно — Анна жила одна. По крайней мере, все так думали.
Однажды вечером жильцы дома начали слышать странные звуки из её квартиры. Сначала это было тихое скребущееся звучание, будто кто-то пытался что-то поцарапать внутри. Позже появились стуки, беспокойное мяуканье и громкие шумы, будто кто-то пытался выбраться. Шумы становились всё громче с каждым днём. Соседи подошли к двери и постучали: «Анна, вы дома? Вам нужна помощь?», но ответа не последовало. Попытались дозвониться по телефону, но трубку никто не брал. Сначала они подумали, что бабушке нездоровится или она временно уехала. Самое странное было то, что звуки из её квартиры не прекращались.
Особенно по ночам. Из-за двери доносились скрежет, стуки и тревожные звуки. Никто не понимал, что происходило внутри. Несколько соседей начали беспокоиться. Анна была пожилой и жила одна. Они боялись, что с ней что-то случилось. Прошло несколько дней, но дверь оставалась запертой. Никто не видел женщину, а странные звуки слышались всё громче. Тогда соседи решили не ждать больше. Они вызвали помощь.
Когда специалисты вскрыли дверь и вошли в квартиру, все были потрясены тем, что они увидели внутри...
Кошек было одиннадцать. Они не бросились навстречу, наоборот, размазались по углам, забились под диван, на шкаф, за унитаз, и оттуда светили глазами. Спасатель в перчатках стоял на пороге и дышал в плечо: пахло так, что у Зои Максимовны сразу заслезились глаза. В прихожей лежал разодранный пакет сухого корма, вылизанный вместе с бумагой. В ванной подтекал кран, под ним стоял таз с мутной водой, крышка унитаза была откинута. Этим они и жили всю неделю. А самой Анны в квартире не было. Ни в комнате, ни на кухне, ни за занавеской в ванной. Постель была застелена, на столе стояла чистая чашка, у двери аккуратно, носок к носку, ждали домашние тапки.
Участковый Ерохин обошёл однушку за две минуты, вернулся в подъезд, где на площадке уже толпились человек восемь, и спросил, кто последний видел хозяйку. Оказалось, что никто толком не помнит. Зоя Максимовна, старшая по подъезду, сказала, что в прошлый четверг утром Анна Тимофеевна шла с пустой сумкой в сторону остановки, в сером плаще, и они кивнули друг другу. Ерохин записал в блокнот фамилию, Ковалёва, и год рождения, который Зоя Максимовна помнила по спискам, сорок седьмой. Через полтора часа он позвонил ей сам: Ковалёва Анна Тимофеевна поступила в больницу скорой помощи на Болдина девятого числа, инсульт, её сняли с автобуса на Театральной. Девять дней она лежала в неврологии, не могла толком говорить, и всё это время знала, что дома за запертой дверью остались её кошки, и не могла об этом сказать ни одному человеку.
Дверь высверлили, значит, закрыть её было нечем. Слесарь из управляющей компании поставил новый цилиндр, тысяча четыреста, и посмотрел на Зою Максимовну. Больше смотреть было не на кого. Она достала кошелёк, отдала деньги, взяла оба ключа и записала расход на последней странице блокнота, где раньше вела учёт по домофону и лампочкам. Тридцать лет проработав бухгалтером в ЖЭКе, она умела только так: если что-то происходит, это надо посчитать.
Ночью в чате подъезда никто не спал. Настя из двенадцатой, молодая, работавшая дома за компьютером, выложила три фотографии: серый худой кот на подоконнике, залитый мочой линолеум, отставший от стены угол обоев. К утру набралось сорок сообщений. Игорь Палыч из семнадцатой, водитель, писал короче всех: до конца недели чтобы этого в доме не было. У него сын Артёмка, восемь лет, астма, и всю зиму мальчишка кашлял, а Игорь Палыч был убеждён, что виновата бабка снизу и её зверинец. Ему возражали, что бабка ни при чём, что кошки заперты в квартире, а он отвечал, что вентиляция общая, и был по-своему прав.
Зоя Максимовна пришла в квартиру в шесть утра с двумя пакетами корма, купленными на свои. Кошки уже не прятались так отчаянно. Старый серый вышел первым, сел посреди кухни и стал ждать, глядя мимо неё. Он был лёгкий, как пустая варежка, шерсть на боках свалялась в колтуны. Она насыпала корма в четыре миски, налила воды, открыла окно на проветривание и стала считать. Одиннадцать: три подростка месяцев по пять, восемь взрослых, из них две беременные. Значит, через месяц будет двадцать. Вот тут она села на табуретку и сказала вслух, в пустой прокисшей кухне, что этого она не потянет.
Осенью Зоя Максимовна сама писала бумагу в управляющую компанию, чтобы заделали продухи в подвал, потому что Анна Тимофеевна прикармливала там кошек и от подвала шёл запах. Продухи заделали. Она была уверена, что поступила правильно, и сейчас, среди мисок, не переменила мнения. Она думала о другом: куда всё это девать. К обеду выяснилось, что деть некуда. Служба отлова занимается собаками на улице, а не кошками в квартире. В приюте на Правом берегу сказали, что мест нет с февраля и не будет. Волонтёрка по телефону вздохнула и объяснила, как объясняют человеку, который впервые в это влез: пристраивать придётся самим, по одной, и сначала лечить и стерилизовать, иначе никто не возьмёт, а кто возьмёт, тот через неделю вернёт.
На второй день Зоя Максимовна поехала в больницу. Её пустили в палату на десять минут. Анна Тимофеевна лежала у окна, маленькая, с зачёсанными назад волосами, правая рука лежала поверх одеяла отдельно от неё, как чужая вещь. Она узнала Зою сразу, задышала часто и стала выговаривать что-то одним слогом, повторяя и злясь на себя. Зоя Максимовна поняла с четвёртого раза.
— Живы они. Все живы, я кормлю, — сказала она громко, как говорят с глухими, и тут же поправилась, потому что глухой Анна Тимофеевна не была. — Дверь пришлось вскрыть. Ключ у меня, я вам его отдам.
Больная закрыла глаза, и из-под век потекло к вискам. Потом она опять начала: «Ти... Ти...» Зоя Максимовна назвала наугад: Тишка? Анна Тимофеевна кивнула так, что у неё дёрнулась вся голова.
Тишка был тот самый серый, который выходил первым. Ветеринар на Московской осмотрел его через день, взял кровь и сказал прямо, без смягчений: почки, шестнадцать лет, обезвоживание, язвы во рту, кот не ест уже давно и не будет. Прокапать можно, недели две выиграете, ему от этого легче не станет. Зоя Максимовна попросила день. Она снова поехала на Болдина, стояла у кровати и пыталась объяснить взрослому человеку, что его кота надо усыпить, и видела, что Анна Тимофеевна не понимает, а понимает только слово «Тишка» и от него светлеет лицом и повторяет: «До-мой. До-мой». Медсестра в коридоре сказала, что речь может вернуться, а может и нет, и что через три недели её всё равно выпишут, потому что держать некуда.
Решение Зоя Максимовна приняла сама, в четверг, в клинике, в двенадцатом часу дня. Она держала кота за передние лапы, пока врач работал, потом расплатилась, три тысячи двести вместе с кремацией, и записала это в блокнот той же ручкой, что и лампочки в подъезде. В машине у неё сильно тряслись руки, и она минут двадцать сидела на парковке, прежде чем ехать.
Дальше пошла работа. Настя сфотографировала каждую кошку по-человечески, при свете, и развесила объявления по калужским группам. Первыми ушли подростки, как и предупреждала волонтёрка: котят берут все, взрослых никто. Пару рыжих сестёр отдали в семью на Билибина, через пять дней парень привёз одну назад, потому что «метит и орёт по ночам». Тогда Зоя Максимовна перестала спешить. Стерилизация двух тысяч восемьсот за кошку, у беременных дороже, у одной нашли пиометру и оперировали срочно. Деньги кончились на второй неделе. Она собрала в чате, кто сколько может: набралось одиннадцать тысяч с мелочью, из двадцати восьми квартир скинулись девять. Игорь Палыч не скинулся ни рубля и написал открытым текстом, что платить за чужой зверинец не станет, у него самого сын на ингаляторе.
Зато он привёз их в клинику. Позвонил в субботу утром и сказал грубо, как будто одолжение делал не он, а ему: собирайте своих, в девять подъеду, у меня «Ларгус» на ходу. Всю дорогу молчал, помогал таскать переноски, курил у входа. А когда Зоя Максимовна пробовала благодарить, ответил, что везёт не кошек, а сроки: чем быстрее их разберут, тем быстрее в доме перестанет вонять. Она не стала спорить. Ей уже было всё равно, из каких соображений люди делают нужное дело.
Квартиру отмывали три дня. Линолеум пришлось резать и выносить кусками, вместе с ним ушли вздутая ДВП у порога и половина плинтуса. Мусора вынесли одиннадцать мешков, за вывоз заплатили из собранных денег. Настин муж Женя постелил новый линолеум, самый дешёвый, из «Леруа», и денег не взял, попросил только не рассказывать в чате, потому что «начнут звать всем подъездом». Стены протёрли с хлоркой, потом побелили кухню. Когда открыли окна на весь день, первый раз стало пахнуть просто старой квартирой, а не тем, чем она пахла раньше.
За неделю до выписки Игорь Палыч собрал во дворе людей. Пришли человек пятнадцать, вынесли табуретки. Он говорил недолго и по делу: старуха вернётся, через месяц опять наносит кошек, и всё начнётся сначала, а он не будет ждать, пока сын задохнётся, он напишет и в жилинспекцию, и в санэпидстанцию, и куда угодно, и подписи соберёт. Бумага у него уже была, в файлике, с шапкой, написанная грамотно, видно, что кто-то помогал.
Зоя Максимовна встала и сказала, что бумага правильная и подписать её она готова хоть сейчас, но не сегодня. Она предложила по пунктам, как привыкла: квартира отмыта, полы новые, все оставшиеся стерилизованы и привиты, у Анны Тимофеевны остаётся не больше двух кошек, обе домашние, обе стерильные, кормить в подъезде и в подвале нельзя ни одной, и следить за этим будет она лично, потому что ключ у неё. Если за лето появится третья, она сама, первой, подпишет то, что Игорь Палыч принесёт. Он подумал, посмотрел на файлик и сказал, что до сентября подождёт, а бумагу оставит у себя. На том и разошлись, без рукопожатий.
Из одиннадцати к дню выписки в квартире оставались две: чёрная Муся, которую никто не брал третий месяц, и трёхцветная Пятнышка, самая ручная, за которую сразу приходили две семьи, но Зоя Максимовна обеим отказала. Она хотела, чтобы у Анны Тимофеевны осталась та, которая идёт к рукам. Остальных пристроили: белую Белку взяли в частный дом в Ждамирове, серую с котёнком на Тульскую, двоих в Товарково, одного к сестре Насти в Обнинск. Всех Зоя Максимовна записала в блокнот с фамилиями, телефонами и адресами, ровным бухгалтерским почерком, и на каждой строчке проставила дату.
Анну Тимофеевну привезли на «социальном» микроавтобусе в конце месяца. Она сама поднялась на свой первый этаж, держась за перила и за палку, отказавшись от чужой руки. В прихожей остановилась, повела носом, посмотрела на новый линолеум, на побеленную кухню, на две миски у батареи вместо семи. Муся вышла и потёрлась о её ногу. Пятнышка прыгнула на подоконник и села, как раньше сидел Тишка.
— Где, — сказала Анна Тимофеевна. Речь к ней вернулась не вся, но слова она находила. — Где остальные.
Зоя Максимовна открыла блокнот и стала читать: Белка в Ждамирове, у людей дом и печка, вот телефон; Дымка с котёнком на Тульской, женщина присылает фотографии; двое в Товарково. Она читала, а Анна Тимофеевна слушала стоя, не садясь, и на последней строчке спросила про Тишку.
— Тишку я усыпила, — сказала Зоя Максимовна. — Восьмого. У него отказывали почки, он не ел. Врач сказал, что можно тянуть две недели капельницами. Я не стала.
Старуха опустилась на табуретку в прихожей, в пальто, и долго молчала. Потом подняла голову.
— Вы их раздали. Вы не имели права. Это мои.
— Не имела, — согласилась Зоя Максимовна. — И всё равно раздала бы.
Анна Тимофеевна заплакала беззвучно, как в больнице, и рукой, которая слушалась, стала отталкивать от себя блокнот, и Зоя Максимовна убрала его в сумку. Она не стала объяснять ни про мешки, ни про хлорку, ни про то, во что ей это встало. Она сказала только то, ради чего пришла: соцработник будет ходить по вторникам и пятницам, продукты и аптека на нём, ключ вот, второй она оставит у себя, если Анна Тимофеевна не против, на случай если опять станет плохо. И ещё одно: больше двух кошек в этой квартире не будет. Ни одной подобранной, ни одного котёнка «на два дня». Если появится третья, Зоя Максимовна отдаст ключ и подпишет бумагу Игоря Палыча, и дальше пусть решают без неё.
Три недели они не разговаривали. Анна Тимофеевна брала у соцработника хлеб и кефир, выходила с палкой к скамейке и здоровалась со всеми, кроме неё. В подъезде говорили, что бабка неблагодарная, а Зоя Максимовна отвечала, чтобы не лезли, и уходила к внучке Полине, которую по субботам возила в бассейн на Никитина. Деньги, потраченные сверх собранных, она из блокнота не вычёркивала, но и не вспоминала о них вслух.
В середине июня Настя предложила съездить в Ждамирово, посмотреть на Белку, и позвала Анну Тимофеевну. Та собралась молча и быстро, надела то самое серое пальто, хотя было тепло. Ехали сорок минут. Белка вышла к ним из-под крыльца толстая, гладкая, с ошейником от блох, обнюхала протянутую руку и не узнала. Хозяйка, женщина лет пятидесяти, засуетилась, стала показывать, где кошка спит и как ловит мышей в сарае, и, спохватившись, сказала: если надо, забирайте, ваша же.
Анна Тимофеевна посмотрела на неё, потом на Белку, которая уже уходила по своим делам вдоль забора.
— Пусть живёт, — сказала она. — У меня две.
Обратно ехали молча, и только на подъезде к городу Анна Тимофеевна тронула Зою Максимовну за рукав и попросила заезжать за пенсией с ней вместе, потому что в отделении её теперь плохо понимают, а с чужой женщиной из соцзащиты она деньги считать не хочет. Из первой же пенсии она отдала восемь тысяч и велела записать. Зоя Максимовна записала.
В конце июня во двор пришла Валентина Егоровна из третьего подъезда, та самая, что кормит всех кошек в округе, и принесла коробку. В коробке сидел котёнок, рыжий, месяца полтора, и орал так, что его слышно было от арки. Валентина Егоровна поставила коробку на скамейку рядом с Анной Тимофеевной и сказала: вот, Тимофеевна, тебе, вместо Тишки, один в один же, ты посмотри.
Анна Тимофеевна посмотрела. Зоя Максимовна стояла в двух шагах, с пакетом из «Пятёрочки», и не вмешивалась.
— Не возьму, — сказала Анна Тимофеевна.
— Да ты что, помрёт ведь.
— Не возьму. У меня двое.
Валентина Егоровна постояла, обиженно поджав губы, сказала, что не ожидала, и что раньше Тимофеевна была человеком, взяла коробку и понесла её обратно через двор, к своему подъезду. Котёнок орал всю дорогу. Анна Тимофеевна сидела прямо, положив обе руки на палку, и смотрела ему вслед, пока дверь не хлопнула.
Потом она поднялась со скамейки сама и пошла к себе, медленно, приволакивая правую ногу. У подъезда обернулась и сказала, что в четверг пенсия.
