Я медленно сняла панаму и промокнула лоб. Курортный август две тысячи двадцать шестого года обещал быть спокойным. Я ошиблась.
Старушка на деревянном топчане не пошевелилась. Маленькая, высохшая, в застиранном сиреневом халате. Руки сложены на коленях. Взгляд — куда-то сквозь море, сквозь горизонт, сквозь этот мир.
Рядом стоял мужчина лет пятидесяти. Крепкий, загорелый, в выцветшей футболке. Он смотрел на Катьку без злости. Без удивления. Как смотрят на мелкий дождь — переждем и забудем.
— Мама не слышит вас, — сказал он ровно. — Тогда вы ей объясните! — Катька уперла руки в бока. — Весь пляж пустой, а они именно тут! — Катя, — я тронула невестку за локоть. — Найдем другое место. — Нина Васильевна! — она резко обернулась. — Вы что, серьезно?! Ваучер на этот пляж, на этот сектор! Я имею право!
Мой восьмилетний внук Степка в этот момент кидал камешки в чайку. Ему было совершенно всё равно, где лежать.
Мужчина больше не смотрел на нас. Он сел рядом со старушкой, осторожно накрыл ее ладонь своей рукой.
Я потянула Катьку за руку. — Пойдем.
— Не пойдем!.
Катька уже расстилала полотенце — ровно там, где стоял топчан. Не рядом, а именно там, наполовину под деревянными ножками, так что край ткани ушел в тень. И громко, чтобы услышали на всей первой линии, позвала администратора.
Девочка в поло с надписью «Прибой» прибежала быстро. Лет двадцати трех, худая, с планшетом под мышкой и красным от солнца носом. Алена.
— У меня места четырнадцать и пятнадцать, — Катька ткнула пальцем в жестяные номерки на ножках лежаков. — Оплачены. Сектор оплачен. А тут стоит вот это.
Алена посмотрела на топчан, на старушку, на Николая. Потом на Катьку. И я поняла по ее лицу, что она этот разговор уже вела. Не в первый раз и не со мной.
— Это Николай Иванович, — сказала она тихо. — Они с утра, до одиннадцати. Потом уходят.
— Мне неинтересно, кто это. Мне интересно, почему на моем месте чужая мебель.
— Я могу вас пересадить. Двадцать второй и двадцать третий, там навес.
— Там бювет и урны, — отрезала Катька. — Я платила за воду перед носом.
Платила, положим, я. Девяносто шесть тысяч за три путевки, копила два года, отдала весной как подарок на десятилетие их свадьбы. Артем остался в Подольске, у него смены, и поехали мы втроем: я, Катя и Степка. Но говорить об этом при посторонних я не стала. Никогда не любила такие разговоры, а тут еще и при чужом человеке.
Николай встал, молча взялся за топчан с одного края и переволок его метра на полтора вбок, к самой галечной гряде. Топчан был тяжелый, самодельный, ножки из бруса, доски отшлифованы ладонями до желтизны. Старушка при этом даже не качнулась. Он поднял ее вместе с топчаном, как поднимают спящего ребенка вместе с одеялом, и поставил ровно.
— Так нормально? — спросил он у Алены, не у Катьки.
— Так нормально, — быстро сказала Алена.
Катька легла на четырнадцатый, надела очки и отвернулась к морю с видом человека, который победил, но не до конца.
Степка все это время швырял камешки. Потом ему надоело, и он ушел к причалу, где под навесом мужики возились с моторкой. Я пошла за ним, потому что восемь лет и вода — это не то сочетание, которое оставляют без глаз.
У причала пахло бензином и рыбой. Николай был уже там, в тех же выцветших шортах, сидел на корточках перед снятым мотором. Оказалось, он их и чинит — «Ямахи», «Вихри», все, что тарахтит в этой бухте. Степка стоял в двух шагах и смотрел, как тот выкручивает свечу.
— Черная, — сказал Степка.
— Богатая смесь, — ответил Николай. — Держи.
И дал ему в руку свечу. Степка держал ее двумя пальцами, как жука.
Я села на перевернутый ящик. Не собиралась ничего спрашивать, но само вышло.
— Ваша мама давно так?
— Три года. — Он не поднял головы. — Инсульт. Слух ушел еще раньше, лет в семьдесят восемь. Не говорит. Иногда узнает, иногда нет.
— И вы каждое утро сюда?
— Каждое. — Он вытер руки о тряпку. — Она ночами не спит. Ходит по дому, стучит в стены. А если утром к воде — потом до вечера тихая. Врач сказал: воздух, шум прибоя, привычка. Мы сорок лет сюда ходили. Отец топчан делал, в восемьдесят девятом.
Он сказал это так же, как про богатую смесь. Без нажима, без просьбы о сочувствии. Ему нужно было, чтобы мотор работал и чтобы мать спала. Всё.
На следующее утро Катька снимала на телефон.
Я увидела не сразу. Она лежала на своем четырнадцатом, вроде бы фотографировала море, а телефон медленно вело в сторону топчана. Потом она села, повернулась и уже открыто, в упор, стала снимать, как Николай поит мать из детской поилки с носиком.
— Катя.
— Что? Пляж общественный.
— Ты только что кричала, что он не общественный.
— Нина Васильевна, — она сняла очки. — Вот вы всю жизнь так. Вам на ногу наступят, а вы извинитесь.
Вечером Степка, играя в ее телефоне, показал мне: в группе «Дивноморское. Отдых, жилье, барахолка» висело видео. Подпись: «Оплатила первую линию, а лежу рядом с чужой бабушкой на деревянном сооружении. Администрация „Прибоя“, вам не стыдно?» Сто двадцать комментариев к десяти вечера.
Я читала их стоя, у окна, чтобы не разбудить внука. Половина писала про наглых курортников. Половина — про то, что стариков нужно держать дома. Кто-то узнал Николая по имени и написал, где он живет. Кто-то предложил вызвать соцзащиту и оформить бабку куда следует, чтоб не пугала людей.
На третий день Алена подошла к нам сама. Не к Катьке — ко мне, но говорила при всех, и голос у нее был чужой, заученный.
— Руслан Аркадьевич распорядился. На арендованном участке посторонние конструкции запрещены, это в договоре. Топчан убираем.
Николай выслушал, кивнул. Спросил только:
— Сегодня или завтра?
— Лучше сегодня.
Он поднял мать на руки — она была легкая, халат обвис, как на вешалке, — отнес ее к каменной стенке за границей сектора, посадил на бетонный парапет. Потом вернулся, разобрал топчан на две части и унес по частям. Второй раз шел мимо нас. Катька смотрела в книжку и страницу не перевернула ни разу.
К одиннадцати они ушли. На четвертый день не пришли совсем.
Пустое место оказалось хуже занятого. Катька расстелила там оба полотенца, разложила крем, воду, панамку Степки, заняла всю ширину. Легла. Через полчаса встала и переставила лежак обратно.
А вечером она пришла ко мне в номер, села на край кровати и сказала:
— Меня завтра вызывают к директору пансионата. Из-за видео. Они хотят, чтобы я написала, что конфликт исчерпан.
— Ну и напиши.
— Я напишу другое. Что этот мужик мне хамил, что бабка лежала в неположенном месте с нарушением санитарных норм и что администрация бездействовала. — Она смотрела на меня прямо. — Вы пойдете со мной. Подтвердите. Вы были свидетелем.
Я долго складывала Степкины шорты. Даже слишком долго для одних шорт.
— Он тебе не хамил, Катя.
— Он смотрел так, что лучше бы хамил.
— Это не то, что пишут в жалобах.
— Значит, вы не пойдете.
— Пойду. Но скажу, как было. Что он молчал, что он два раза сам двигал топчан и что рядом с тобой все эти дни лежала глухая старуха, а не конструкция.
Катька встала. Она не закричала, и я почему-то была этому не рада — крик я бы пережила легче.
— Знаете, где я росла? — сказала она. — Улица Каляева, барак на восемь семей. Мать вахтерша. У нас всегда кто-нибудь ночевал: тетки, племянники, соседи после развода. И меня всегда поднимали с кровати. «Катенька, подвинься. Катенька, ты же маленькая, ты на раскладушке». Я до шестнадцати лет спала на раскладушке в проходе. И знаете, что мне мать говорила? «Не будь скандальной, тебя никто замуж не возьмет». — Она подняла телефон, посмотрела на экран, положила обратно. — Я не буду больше подвигаться. И Степку не отдам в это. Я не хочу, чтобы он рос ковриком.
— Он и не растет ковриком, — сказала я. — Он растет рядом с тобой и смотрит, как ты снимаешь на камеру больную женщину.
Вот тут она хлопнула дверью.
Артем позвонил в половине двенадцатого ночи. Голос усталый, после смены.
— Мам, ну что вы там? Катя ревет.
— Она тебе рассказала?
— Она сказала, что вы встали на сторону каких-то местных против нее.
— Я встала на сторону того, что было. Она собирается написать, что человек ей хамил. Он не хамил.
— Мам. — Он вздохнул так, как вздыхал в четырнадцать лет, когда я не давала денег на что-нибудь. — Ну какая разница? Ну подпиши, что просят, и все успокоятся. Вам еще неделю вместе жить.
— Артем, я тридцать четыре года проработала лаборанткой, — сказала я. — Всё, чему меня научили за эти годы: не пиши в бланке того, чего не видела в микроскоп. Всё остальное я, видимо, забыла, а это осталось.
— Мам…
— И еще. Ты сейчас звонишь не мириться. Ты звонишь, чтобы я как-нибудь сама всё сгладила и ты дальше спокойно спал. Так вот, не буду. Разбирайся с женой сам, я не почтальон.
Я легла и полночи слушала кондиционер.
Утром я не пошла ни к какому директору. Я пошла к Алене.
— У вас есть гостевой пропуск? Для тех, кто не проживает.
— Есть. Семьсот рублей в сутки, с лежаком.
— Оформите на пятнадцатое место. Каждый день до двадцать четвертого. Плачу вперед.
Алена посмотрела на меня так, будто я предложила ей взятку.
— Вы понимаете, что это будет… ну…
— Это будет оплаченное место, на котором лежит мой гость. У вас в правилах написано, кому можно быть гостем?
— Нет.
— Тогда выпишите.
Восемь дней по семьсот — пять тысяч шестьсот. У меня оставалось от отпускных чуть больше восьми. Я отдала и пошла к причалу.
Николай стоял в воде по колено, придерживая лодку. Выслушал, вытер лоб предплечьем.
— Не надо, — сказал он.
— Почему?
— Потому что нам через это еще жить. Вы уедете двадцать второго, а мы останемся. Сейчас про нас в интернете пишут, что мать надо в интернат. Мне таких подарков не надо.
— Николай Иванович, я не подарок принесла. Я оплатила лежак номер пятнадцать. Он мой. Мне на нем лежать не хочется, я на гальке привыкла, у меня спина. Если вы не придете, он просто будет стоять пустой, и деньги мои сгорят.
Он молчал долго. Потом сказал:
— Половину отдам. С мотора получу в пятницу, отдам.
— Как хотите.
— Не как хочу. Отдам.
Они пришли на следующее утро. Без топчана: старушку он усадил на белый пластиковый лежак под номером пятнадцать, подложил под спину свернутое одеяло, потому что пластик для нее был холодный и скользкий. Я расстелила себе полотенце на гальке в проходе, между рядами.
Руслан Аркадьевич, арендатор, спустился через двадцать минут. Крупный, в льняной рубахе, с телефоном в каждой руке.
— Женщина, вы что делаете?
— Лежу.
— Вы понимаете, что мне из-за этого видео уже звонили из администрации поселка?
— Понимаю. Место оплачено, пропуск выписан вашим же сотрудником, деньги в вашей кассе. Хотите вернуть — верните и напишите, по какой причине.
Он постоял, подышал. Потом махнул рукой и ушел наверх, и больше на пляже я его не видела ни разу.
Катьки в то утро не было. И на следующее утро тоже. Она увезла Степку на Гебиусские водопады, потом на дельфинарий в Джанхот, потом еще куда-то. Возвращались они к ужину, Степка загорелый и злой от автобусов, Катька — с лицом человека, который отлично проводит время и никому этого не докажет.
На пятый день пропусков случились две вещи, и обе не на пляже.
Первая — в «Магните» у автостанции. Мы с Катькой стояли в очереди, и женщина за нами, местная, лет шестидесяти, в халате поверх купальника, вдруг сказала громко, в спину:
— Это же ты Кольку Гаврилова сняла?
Катька обернулась.
— Я никого не снимала.
— Ага. — Женщина поставила корзину на пол. — Ему теперь в группе пишут, чтоб он мать сдал, а сам к нам не совался. Он ее семь лет один тянет. Жена ушла, сестра в Ростове, приезжает на Пасху с тортом. А ты за десять секунд написала два предложения.
Катька расплатилась молча и вышла первая.
Вторая случилась вечером, в номере. Степка сидел с ее телефоном, играл, и вдруг спросил, не отрываясь от экрана:
— Мам, а что такое интернат?
— Это школа такая. Где живут.
— А почему тут пишут, что бабушку надо в интернат, если она не школьница?
Катька забрала телефон. Посмотрела в него. Прокрутила вниз, потом еще вниз. Я видела только, как двигается ее большой палец, и как он в какой-то момент останавливается.
— Ложись, — сказала она Степке. — Уже поздно.
Она не сказала мне ничего. Ни в тот вечер, ни утром. Просто на следующий день видео из группы исчезло, и Степка, залезший в телефон за игрой, удивился: «А куда делось твое кино?» — «Надоело», — ответила Катька.
На пляж она вернулась на восьмой день. Пришла позже нас, часов в девять, расстелила полотенце на четырнадцатом и легла лицом вниз. Между ней и Зоей Тимофеевной было полметра пластика.
Часа через полтора солнце повернуло, и тень от нашего зонта уползла. Старушка сидела уже на самом солнце, лицом к воде, и на макушке у нее сквозь редкие волосы просвечивала розовая кожа. Николай в этот момент был у кромки, полоскал поилку.
Катька поднялась, вытащила зонт из гальки, переставила его на два шага вправо и вкрутила заново. Тень легла на пятнадцатый лежак. Сама она осталась на солнце.
Потом села, обхватила колени и, глядя в море, сказала мне:
— Я не извиняюсь.
— Я не прошу.
— Я была права. По правилам — права. — Она помолчала. — Просто я не так это делала.
Больше мы к этому не возвращались. Разговоров у нас в оставшиеся дни было мало и все хозяйственные: что купить на ужин, во сколько автобус, хватит ли Степке одних шлепанцев до конца.
А со Степкой вышло вот что. Он повадился ходить к пятнадцатому лежаку — сначала за компанию с Николаем, потом сам по себе. Приносил камни: плоские, с дыркой, с полосой. Складывал старушке на колени, как в музее. Она не реагировала. На третий раз она вдруг накрыла его запястье ладонью и держала. Долго, минуты две. Степка стоял согнувшись, в неудобной позе, и не выдергивал руку. Потом отошел и сказал мне шепотом:
— У нее ладонь как наждачка.
— Больно?
— Не. Просто холодная.
Николай в пятницу подошел и отдал две тысячи восемьсот, сложенные вчетверо, — как обещал, половину. Я взяла. Не потому, что нужны были деньги, а потому, что видела: не возьму — он больше не придет.
Двадцать второго мы уезжали шестичасовым автобусом до Геленджика, оттуда поезд. Я встала в пять, спустилась вниз и нашла Алену — она уже расставляла лежаки, одна, сонная.
— Пятнадцатое место оплачено до двадцать четвертого. Мы уезжаем сегодня.
— Вернуть?
— Нет. Пусть лежит как есть. И, Алена. У вас в конце сентября сезон закрывается?
— Пятнадцатого. Потом сектор снимают, пляж просто пляж.
— Значит, потом он и топчан свой поставит обратно.
— Наверное, — сказала она и почему-то отвернулась к морю.
Катька спустилась с сумками, за ней Степка, волочивший рюкзак по ступеням. У ворот пансионата, где кончается плитка и начинается пыльная обочина, стоял Николай. Не подошел, не сказал речи. Кивнул издалека и поднял руку — не то поздоровался, не то попрощался. Степка помахал обеими.
Катька смотрела прямо перед собой, но у самого автобуса вдруг остановилась, поставила сумку и коротко, невнятно бросила в его сторону:
— До свидания.
Он ответил так же коротко.
В автобусе Степка уснул на первом же повороте, привалившись к матери. Катька сидела с его панамой в руках и мяла поля.
Мы выехали на серпантин, и внизу, в разрыве между соснами, показался пляж — пустой, серый в утреннем свете, с ровными рядами белых лежаков. У самой воды двигалась одна фигура: Николай нес пластиковый стул к кромке.
— В следующем году поедем в Абхазию, — сказала Катька, не поворачиваясь.
— Хорошо, — сказала я.
