Всего одна видеозапись разрушила карьеру чиновника. Деревня показала правду. И система не смогла её скрыть
Дорога в деревню Золотарёво была не дорога — это была испытание.
Сорок километров от районного центра, последние десять из которых — грунтовка, разбитая так, что машину трясло как в землетрясение. Лужи размером с озёра. Грязь, которая прилипала к колёсам и становилась тяжелее самой машины.
Денис Викторович Смоляков не знал этого, когда выезжал из своего кабинета в областной администрации.
Денис Викторович был чиновник среднего уровня — тот вид человека, который знает как решать проблемы на словах и очень плохо знает как их решать в реальности. Сорок восемь лет, костюм, галстук, осанка человека который уверен что он важен. В кабинете были грамоты. На стене — портрет с губернатором, где Денис Викторович стоял на фоне, почти невидимый.
Три месяца подряд жители Золотарёва писали жалобы.
Не одну-две. Десятки. По одной в неделю. Письма приходили в областную администрацию, в муниципалитет, в прокуратуру. Письма писали старики — учителя на пенсии, врачи на пенсии, рабочие на пенсии. Письма были вежливыми. Русские люди умеют быть вежливыми даже когда просят о помощи.
«Нет магазина уже восемь лет. Нет дороги уже десять лет. Пенсия 8000 рублей. Ездить в район 40 километров за хлебом. Дорога разбита. Машины ломаются. Помогите.»
Письма были короткие. В них не было эмоций. Только факты. Только боль которая уже не кричит — которая просто молчаливо существует.
Денис Викторович прочитал третье письмо и решил приехать.
Не потому что ему было жалко. А потому что письма попали в отчёт, а отчёты видит губернатор. И губернатор может спросить почему никто ничего не делает. И Денис Викторович решил что лучше приехать, посмотреть, успокоить народ и написать рапорт что ситуация находится под контролем.
Две часа в машине. Последние десять километров — грязь и проклятия.
Машина приехала в Золотарёво около двух часов дня.
Деревня встретила его молчанием.
Десять домов. Может быть двенадцать. Деревянные, старые, с крышами которые давно не видели капитального ремонта. Одна центральная улица — это не улица, это — тропа которая превратилась в грязную реку. По обе стороны — заборы, огороды, две коровы, одна коза.
Население деревни стояло и смотрело.
Человек пятьдесят. Может быть шестьдесят. Молодых не было видно — молодёжь уехала в город лет двадцать назад. Остались старики. Женщины в платках. Мужчины в куртках. Все в возрасте от семидесяти до восьмидесяти пяти лет. Все с выражением лица которое говорило — вы пришли слишком поздно, но вы всё равно пришли.
Денис Викторович вышел из машины.
Его костюм — чёрный, дорогой, чистый — казался насмешкой над этой грязью. Его галстук — синий, шёлковый — был как плевок в лицо людям которые ездят в магазин на автобусе потому что машина сломалась и нет денег чтобы её чинить.
Он улыбнулся.
— Здравствуйте, — сказал он. Голос был мягкий, вежливый, пустой. — Я Денис Викторович Смоляков. Областная администрация. Я приехал чтобы услышать ваши проблемы и помочь вам.
Молчание.
Потом — одна старуха вышла вперёд.
Её звали Валентина Ивановна. Восьмидесят два года. Учительница математики на пенсии. Преподавала в этой деревне сорок лет. Видела как рождались дети деревни, видела как они уходили в город, видела как деревня умирала медленно, как жизнь вытекала из неё как вода из протёкшей бочки.
— Магазин закрылся восемь лет назад, — сказала она. Голос был спокойный. — Владелица уехала в город. Сказала что это нерентабельно. Восемь лет мы ездим в район за хлебом. Сорок километров туда, сорок обратно. Дорога разбита. Машины ломаются. Не все из нас могут ездить — кто-то болеет, кто-то не может ходить. Мы едим то что выращиваем. Картофель. Морковь. Капуста. — Она посмотрела на Дениса Викторовича. — Это не жизнь.
— Я понимаю, — сказал Денис Викторович. — Это сложная ситуация. Но видите ли, магазин — это частное предприятие. Государство не может открывать магазины в каждой деревне. Экономика не позволяет. — Он улыбнулся опять, той же пустой улыбкой. — Но я напишу рапорт. Я скажу что нужно рассмотреть возможность дотации местному предпринимателю для открытия торговой точки.
Молчание.
— А дорога? — спросила другая старуха. Матрёна Сергеевна. Семьдесят восемь лет. Врач на пенсии.
— Дорога, — повторил Денис Викторович. — Это вопрос бюджета. Дорог много. Денег мало. Мы стараемся распределять средства приоритетно. Может быть в следующем году... или в году после следующего... — Он развёл руками.
Тишина.
Третья старуха вышла вперёд.
Её звали Галина Сергеевна. Восьмидесят пять лет. Бывший председатель колхоза. Женщина которая видела Советский Союз, видела как он рухнул, видела как деревня рухнула вслед за ним.
— Вы нас успокаивать приехали? — спросила она.
Денис Викторович вздрогнул.
— Нет, я...
Он не договорил, потому что увидел телефоны.
Их было четыре. Может, пять. Обычные смартфоны в силиконовых чехлах, подаренные детьми из города, потёртые по углам. Женщины держали их в вытянутых руках, неловко, чуть выше груди, и молчали.
— Уберите, пожалуйста, — сказал Денис Викторович. — Мы же не на митинге. Давайте нормально поговорим.
— Так и говорим нормально, — ответила Галина Сергеевна. — Вы говорите, мы снимаем. Пересказывать некому. Память у всех дырявая.
Он посмотрел на свои ботинки. Ботинки были в глине по самый рант, и глина уже подсыхала серой коркой. Ехать обратно два часа. Он устал, и от усталости стал говорить то, что обычно говорят в кабинете, между своими.
— Хорошо. Я скажу как есть, а вы решайте, надо вам это или нет. — Он расстегнул пиджак. — Дорога, о которой вы пишете, ничья. Она не стоит ни на чьём балансе. Её никто никогда не оформлял, потому что её строил колхоз, а колхоза нет с восемьдесят девятого года. Пока дорога ничья, на неё нельзя потратить ни рубля. Ни областного, ни районного. Это будет нецелевое расходование, и человек, который подпишет, пойдёт под статью. Понимаете? Не «не хотим». Не имеем права.
— Так сделайте, чтоб была чья-то, — сказала Валентина Ивановна.
— Это полномочия поселения.
Он кивнул куда-то в сторону, за спины. Там, у забора, стояла женщина лет пятидесяти в вязаной кофте, в резиновых сапогах, с папкой под мышкой. Нина Аркадьевна Ковалец, глава Канашского сельского поселения. Она приехала за полчаса до него и всё это время не сказала ни слова.
— У поселения девять деревень и четыре миллиона в год, — сказала Нина Аркадьевна ровно. — На все дороги четыреста тысяч. Кадастровые работы на десять километров — сто девяносто. Я писала в район два раза. Мне два раза ответили, что средства не предусмотрены.
— Значит, надо писать третий раз, — сказал Денис Викторович.
Из толпы вышел мужик в брезентовой куртке. Николай Петрович Хрулёв, семьдесят один год, бывший совхозный шофёр. Единственный на деревне, у кого ездила машина, старая «буханка» семьдесят девятого года, которую он держал живой одним характером.
— Зимой Сафонова Кольку я вёз четыре часа, — сказал он. — Скорая до нас не дошла, встала в Канашах, у них «газель» переднеприводная. Мы его до Канашей на моей везли, там перегрузили. Он в райбольнице умер утром.
— Инфаркт задней стенки, — сказала Матрёна Сергеевна. Она была врач, она сорок лет говорила такими словами, и от них было холоднее, чем от крика. — Если бы за два часа довезли, был бы жив. Может быть.
Денис Викторович помолчал. И сказал то, за что через одиннадцать дней подпишет заявление.
— Вас здесь пятьдесят два человека. Я смотрел справку. Средний возраст семьдесят девять лет. Через десять лет здесь не будет никого, и это не моя злая воля, это арифметика. Десять километров щебёночной дороги — это сто с лишним миллионов. Никто не будет строить дорогу под кладбище. Хотите жить по-человечески — переезжайте в район, вам никто не мешает.
Стало очень тихо. Где-то за домами замычала корова.
— Я эту дорогу в семьдесят четвёртом году принимала, — сказала Галина Сергеевна. — Своей подписью. Мы её отсыпали, когда вы, наверное, в первый класс шли.
Он не ответил. Он сел в машину.
Служебная «камри» прошла двести метров до поворота и села на брюхо в колее. Николай Петрович вывел «буханку», зацепил трос, дёрнул с третьего раза. Матрёна Сергеевна снимала. Денис Викторович, стоя в грязи по щиколотку, достал бумажник, но Николай Петрович только махнул рукой и сказал:
— Езжайте аккуратно, там дальше хуже.
Интернет в Золотарёве ловил в одном месте, на бугре за колодцем, куда Валентина Ивановна ходила разговаривать с дочерью по субботам. Вечером она поднялась туда с телефоном Матрёны Сергеевны и отправляла ролик сорок минут. Дочь выложила его в районную группу. Через день ролик забрали областные каналы, ещё через день — федеральные, и он пошёл по стране под заголовками, которые в Золотарёве никто не читал, потому что телевизор в деревне смотрели три человека.
Одиннадцатого мая Смоляков Денис Викторович был освобождён от занимаемой должности. Формулировка была мягкая, по соглашению сторон. Пресс-служба сообщила, что позиция бывшего сотрудника не отражает позиции администрации области.
Пятнадцатого мая в Золотарёво приехали две машины и телевидение. Женщин снимали у колодца, попросили Валентину Ивановну сказать что-нибудь про надежду. Она сказала про кадастровый учёт, и это в эфир не вошло. Восемнадцатого прошёл грейдер. Один раз, в одну сторону, срезал гребень и разровнял колею, и три дня деревня жила как в празднике: до асфальта доезжали за двадцать минут.
Потом были дожди.
К середине июня колея вернулась на своё место, только теперь она была глубже, потому что грейдер снял дёрн. А ещё в июне Николая Петровича остановили на посту у Канашей. Проверка шла по всему району, после шума проверяли всё подряд. У Николая Петровича в салоне сидели пять человек с сумками, и все пятеро честно сказали, что скинулись ему по двести рублей на бензин. Ему выписали штраф за перевозку пассажиров без лицензии и вынесли предостережение. Второй раз это уже другая статья.
— Ну и всё, — сказал он Валентине Ивановне у своей калитки. — Бесплатно возить буду, а больше не суйтесь. Мне восемьдесят тысяч штрафа платить нечем, у меня пенсия одиннадцать двести.
Возить бесплатно он не мог. Бензин стоил денег, и все это понимали.
Получилось, что деревня прославилась на всю страну и стала жить хуже, чем до приезда чиновника.
Валентина Ивановна взяла общую тетрадь, в которой когда-то писала планы уроков, и села пересматривать ролик. Не для обиды. Она сорок лет объясняла детям, что в задаче надо сначала выписать то, что дано. Она смотрела запись семь раз и выписала: дорога бесхозяйная; не стоит на учёте; тратить нельзя; полномочия поселения; кадастровые работы сто девяносто тысяч; район отказал дважды.
Потом она положила ручку и сказала вслух, хотя в доме никого не было:
— Он же нам всё сказал.
Через два дня они поехали в Канаши, к Нине Аркадьевне. Николай Петрович отвёз бесплатно и остался ждать в машине, чтобы не мешать.
Кабинет главы поселения был в бывшем детском саду, вместе с библиотекой и почтой. Нина Аркадьевна выложила на стол папку с перепиской, но Валентина Ивановна папку отодвинула.
— Нина, я не жаловаться. Я спросить. Если дорогу поставят на учёт, деньги на щебень появятся?
— Не в этом году. И не в следующем. — Нина Аркадьевна говорила прямо, без утешений, и за это её в деревне уважали. — Десять километров содержать я не потяну никогда, Валентина Ивановна. Даже если оформлю. Мне их зимой чистить нечем, у меня один трактор на девять деревень.
— А четыре с половиной?
Нина Аркадьевна подняла голову.
Про старую дорогу вспомнила Галина Сергеевна. Она в пятницу сидела на лавке и рассказывала, как в колхозные времена на дальнюю ферму ездили не через Марьино, а прямо на Канаши, по гриве. Гривой называли песчаную гряду, которая шла от околицы на северо-запад: сухое место, вода уходит сама, весной подсыхает первой. По гриве колхоз возил молоко до восемьдесят девятого года. Потом ферму разобрали, дорогу забросили, ручей Гнилуша смыл трубу, и за тридцать шесть лет всё заросло ольхой и берёзой.
— Четыре километра семьсот метров, — сказала Галина Сергеевна. — Я эти километры своими ногами меряла. И выходит она к канашскому асфальту прямо у водокачки.
— И что мы с ней сделаем? — спросила Матрёна Сергеевна. — Нам всем вместе тысяча лет.
— Прорубим, — сказала Галина Сергеевна.
Спорили две недели. Спорили злее, чем с чиновником, потому что своим можно говорить всё. Пожилые люди боятся не работы, они боятся зря потратить последнее. Одни говорили, что надо ждать суда и решения, другие — что ждали десять лет и хватит. Один Прохоров ходил и повторял, что всё это самоуправство и всех оштрафуют, как Кольку Хрулёва.
Двадцать восьмого июня скинулись. Кто по пятьсот, кто по двести, Николай Петрович дал две тысячи, Галина Сергеевна — три. Собрали двадцать две тысячи четыреста рублей. На бензин для пил и на солярку.
Оставался Тагиров.
Ильдар Тагиров, сорок три года, арендовал у района триста гектаров и сеял рапс. Последние восемьсот метров старой дороги шли по краю его поля. Он приехал на «ниве», обошёл кромку, посмотрел на просеку, которую они уже начали рубить, и сразу сказал, чего боится.
— Мне не жалко. Мне отчётность жалко. У меня арендованная земля, по ней ездит кто попало, потом инспекция приезжает и пишет, что я допустил образование несанкционированной дороги. Штраф на меня, не на вас.
— И что делать? — спросила Валентина Ивановна.
— Оформлять. — Он развёл руками. — Пока не оформлено, я вам разрешаю по кромке до вспашки. Уберу рапс — в октябре пашу. Пашу всё, включая кромку, у меня каждый гектар посчитан. Так что четыре месяца у вас есть.
Он помолчал и добавил:
— Трактор дам. И кольца от старой фермы притащу, у меня их четыре штуки лежит. На ручей поставите.
Валентина Ивановна поблагодарила его так сухо, что Матрёна Сергеевна потом сказала: неудобно вышло. Валентина Ивановна ответила, что удобно будет в октябре.
Рубили с первого июля. Работали с шести утра до одиннадцати, потом жара, потом с пяти до темноты. Пила была одна, тагировская, и старая «Дружба» Николая Петровича, которая заводилась через раз. Ольха шла легко, берёза в руку толщиной — тяжело. Женщины оттаскивали ветки и жгли. Матрёна Сергеевна два раза в день обходила всех с тонометром и трижды отправляла людей домой силой; Прохорова отправила и не пустила обратно, потому что двести на сто двадцать это не шутки, а он ругался и говорил, что она всегда была вредная.
На восьмой день у Галины Сергеевны отнялась поясница, и она больше не выходила на просеку. Она садилась в тагировскую «ниву», её довозили до поворота, и она показывала пальцем, где идёт грива, а где начинается мочажина, в которую в семьдесят шестом году ушёл трактор с прицепом. Ей верили. Она ни разу не ошиблась.
В июле приехали дачники, четыре семьи с внуками. Две субботы они работали со всеми, и за эти две субботы прошли почти километр. Потом дачники уехали.
Трубу на Гнилуше ставили девятого августа. Тагиров пригнал МТЗ с отвалом, кольца волокли волоком, ставили в русло вчетвером, и Николай Петрович при этом трижды сказал, что так не делают, что нужен экскаватор и подушка из песка. Песок возили из старого карьера на телеге, восемь ходок.
Между делом шло другое, о чём в деревне узнавали в пересказе.
Районная прокуратура начала проверку по публикации в средствах массовой информации. Проверяли не область, проверяли поселение: почему бесхозяйная дорога не поставлена на учёт. Нина Аркадьевна ездила давать объяснения три раза. В районе уже готовы были объяснить всё её бездействием, и в одном интервью так и сказали: муниципалитет не проявил инициативы.
А в августе в материалах появилось письмо от гражданина Смолякова Д. В., бывшего сотрудника областной администрации.
Он писал коротко и по-канцелярски. Что обращения Канашского сельского поселения о выделении средств на кадастровые работы поступали дважды, в позапрошлом и в прошлом году, что он их читал лично, что отказ был мотивирован отсутствием средств и что в сводном отчёте эти обращения не отражены.
— Зачем он это сделал? — спросила Матрёна Сергеевна.
— Ему не понравилось, что виноватой сделали Нину, — сказала Валентина Ивановна. — А ещё ему не понравилось, что он один за всех в телевизоре.
Суд обязал администрацию поселения поставить дороги на учёт в течение восьми месяцев. Деньги на кадастровые работы район выделил через две недели после решения. Десять лет не мог, а после решения смог.
Автолавку Валентина Ивановна пробивала сама, по телефону с бугра за колодцем. Индивидуальный предприниматель Соловьёв из райцентра возил хлеб и крупу по одиннадцати деревням, получал возмещение за доставку в отдалённые пункты и слушал её вежливо.
— Мать, я к вам не поеду. Я туда заеду и до вечера буду сидеть, трактор ждать. У меня «газон» гружёный четыре тонны.
— Через Канаши. Четыре семьсот по песку.
— Там дороги нет.
— Приезжайте двенадцатого и посмотрите.
Ночью с одиннадцатого на двенадцатое шёл дождь. Не ливень, но ровный, всю ночь, и Валентина Ивановна лежала и слушала его, и считала, сколько кубов воды уходит в песок, а сколько остаётся на глинистом участке перед Гнилушей.
Утром Николай Петрович прошёл всю просеку на «буханке» первым, туда и обратно. Вернулся мрачный.
— Перед трубой стоит. Сантиметров пятнадцать. Меня держит, а его не удержит.
Таскали щебень с обочины канашского асфальта, где он лежал кучей с прошлогоднего ремонта. Ведрами, в телеге, впятером. Нина Аркадьевна приехала на своей машине и таскала вместе со всеми, в той же вязаной кофте. К половине двенадцатого набросали и утрамбовали трактором.
Соловьёв приехал в час дня. Он остановился у съезда с асфальта, вышел, посмотрел на просеку, на песчаную колею, уходящую в березняк, и долго молчал.
— Кто рубил?
— Мы, — сказала Матрёна Сергеевна.
— Кто «мы»?
Она показала рукой на людей, стоявших вдоль дороги. Соловьёв посмотрел, потом сел в кабину и поехал.
Перед Гнилушей «газон» просел задним мостом, крутанул, забрал вправо, ткнулся в щебень и выполз. Тагиров стоял на тракторе метрах в пятидесяти, готовый дёрнуть, и не понадобился.
В Золотарёво машина въехала в двадцать минут второго. Соловьёв открыл будку, откинул борт, поставил весы. Хлеба он привёз наугад, тридцать буханок, и всё разобрали за десять минут, и старухи брали по три, как берут, когда не верят, что будет ещё раз.
— По вторникам, — сказал Соловьёв. — Но если в феврале не пробьётесь, я не поеду. Я не самоубийца.
— Пробьёмся, — сказал Николай Петрович. — Грива снегом не задувается, там ветер.
Смоляков приехал в конце августа, в четверг. На старой «шкоде», в куртке, в резиновых сапогах. Он не пошёл к людям, а остановился у дома Валентины Ивановны и постучал в калитку.
Она вышла и не пустила его во двор. Разговаривали через штакетник.
— Я видел, что у вас тут получилось, — сказал он. — Про меня писали полгода, теперь пишут про вас. Я хотел попросить. Одну запись. Вы просто скажете, что я вам объяснил про бесхозяйную дорогу и что с этого всё началось. Это же правда.
— Правда, — согласилась Валентина Ивановна.
— Ну вот.
— Только про Кольку Сафонова вы тоже правду сказали. И про кладбище. — Она поправила платок. — Вы, Денис Викторович, полдня у нас были и одну полезную вещь сказали, за что спасибо. Но я в камеру говорить не буду. Хотите — идите к людям и скажите сами, без телефона. Вон, у колодца сидят.
Он посмотрел в сторону колодца, где на лавке сидели три женщины и смотрели на него.
— Не пойду, — сказал он.
— Ну и не ходите.
Он постоял ещё немного, будто ждал, что она передумает, и уехал. В сентябре Нина Аркадьевна сказала, что Смоляков устроился в контору, которая делает межевание и кадастр, и что заявку на их дорогу ведёт как раз эта контора. В октябре с геодезистом он приехал сам. Стоял у машины, держал рейку, курил. К деревенским не подошёл, и к нему никто не подошёл, и на этом всё кончилось.
Тагиров убрал рапс в первых числах октября и вспахал поле. Кромку он не тронул, оставил полосу метра четыре, потому что дорога к тому времени уже была в работе у кадастровых инженеров, и он решил, что дешевле подождать, чем перепахивать дважды.
Двадцать первого октября ударил первый заморозок, потом отпустило, и три дня лило.
Матрёна Сергеевна пришла к Валентине Ивановне утром, с телефоном.
— Слушай, тут журналистка звонила, из области. Хотят приехать снимать, как мы победили. Говорит, годовой итог, хорошая история.
— Пусть приезжают, — сказала Валентина Ивановна. — Только сначала мы сами снимем.
Они дошли до Гнилуши в двенадцатом часу. Труба стояла, но левое кольцо просело сантиметров на десять, и вода нашла обход, и в колее перед насыпью снова стояло озеро, и по краю его тянулась свежая колея от «газона» Соловьёва, который во вторник прошёл впритирку.
Валентина Ивановна достала из кармана сложенный вчетверо лист с цифрами, которые ей продиктовала Нина Аркадьевна: смета на подсыпку, сорок восемь тысяч, и ещё одно кольцо.
— Снимай оттуда, — сказала она. — С той стороны, где вода.
Матрёна Сергеевна подняла телефон.
— Ближе снимай, — сказала Валентина Ивановна. — Чтоб видно было, что она стоит.
