Наташа опять опоздала. На сорок минут. Я успела дважды подогреть мясо, рассердиться на мужа за то, что он открыл духовку не вовремя, и сказать дочери, что её тётя никогда не научится уважать чужое время. Потом сестра вошла в прихожую, обняла меня и протянула букет. У неё промокли волосы, на сапоге расстегнулась молния, пакет с подарком надорвался сбоку.
— Прости. Автобус застрял, потом пришлось пешком.
— Можно было раньше выйти.
Я произнесла это вместо «спасибо за цветы». Наташа опустила руку с букетом. На секунду лицо у неё стало совсем детским. Потом она улыбнулась и пошла разуваться. Мне исполнилось пятьдесят восемь. Праздник был небольшой: муж, дочь с зятем, мама, сестра. Я готовилась два дня. Выстирала скатерть, сделала три закуски, купила мясо подороже, чем обычно. Хотелось, чтобы было красиво. Не для чужих — для своих. По крайней мере, я так себе объясняла.
Наташа села и сразу похвалила стол. Мама оживилась, спросила, как она добралась, предложила горячего. Через пять минут они уже смеялись над историей из автобуса. Я стояла у плиты и чувствовала старое, неприятное: сестра пришла, и всем стало весело. До неё сидели за моим безупречным столом и спрашивали, скоро ли мясо. Так было с детства. Я училась ровно, складывала вещи, помогала по дому. Наташа теряла варежки, приносила тройки и умела рассмешить маму в самый неподходящий момент. Меня ставили в пример, её жалели. На словах выигрывала я. По ощущениям — она.
Когда мы выросли, распределение осталось. Я вышла замуж рано, купила квартиру, вырастила дочь, работала на одном месте. У Наташи менялись работы, не сложился первый брак, потом второй. Она то занимала, то возвращала, то приезжала с неожиданным подарком, на который явно не следовало тратиться. Я считала её легкомысленной. И завидовала тому, как легко рядом с ней людям. За столом мама рассказала, что Наташа помогала ей переставить шкаф.
— Такая умница. Заехала после работы, всё разобрали.
Я не выдержала:
— Я тебе каждую неделю продукты привожу. Это уже, видимо, не считается.
Мама растерялась.
— Верочка, я же не говорю, что не считается.
Сестра положила вилку. Дочь посмотрела на меня предупреждающе, и от этого я разозлилась ещё сильнее.
— Просто интересно. Один шкаф — подвиг, всё остальное происходит само.
Наташа тихо сказала:
— Я могу больше не двигать шкафы, чтобы никому не было обидно.
Фраза была неудачная. Я услышала насмешку и ответила резко. Она тоже. Через минуту мы уже спорили о том, кто кому когда помогал, хотя у меня был день рождения, мясо получилось хорошее, а мама сидела между нами и теребила салфетку. Сестра ушла раньше всех. Букет так и стоял в кухонной мойке: я забыла поставить его в вазу.
Вечером муж помогал убирать стол. Я ждала, что он скажет, какая Наташа невыносимая. Он вытер тарелку и спросил:
— Вера, ты чего от неё хочешь?
— Ничего.
— Непохоже.
Я начала объяснять про маму, шкаф, опоздание. Он слушал, потом сказал:
— Ты весь день ждала, что она испортит праздник. В итоге вы обе очень постарались.
Я обиделась и на него.
Ночью нашла Наташин подарок. Красивый шерстяной шарф, ровно того оттенка, который мне нравился. Не кричащий, не случайный. Внутри лежала записка: «Увидела и сразу подумала о тебе. Носи, пожалуйста, не береги до особого случая». Я села на кровать с шарфом в руках. Впервые за вечер стало стыдно не за шумный разговор при гостях, а за букет в мойке.
На следующий день позвонила сестре. Она не ответила. Написала: «На работе, вечером».
Вечером мы встретились у неё. Я редко бывала в этой квартире. Обычно звала к себе, потому что у меня просторнее и, как я думала, уютнее. У Наташи в прихожей стояла сушилка, на кухне одна дверца шкафа висела криво. На подоконнике рос огромный цветок, который заслонял половину света.
— Могу Витю прислать, пусть дверцу поправит, — сказала я, едва села.
Наташа посмотрела на шкаф.
— Вот поэтому я тебя и не зову.
— Из-за дверцы?
— Из-за того, что ты всегда сначала видишь, что у меня не так.
Я сняла пальто и аккуратно повесила на спинку стула. Нужно было занять руки.
— Я помочь хочу.
— Знаю. Но я иногда хочу просто встретить сестру, а не проверку.
Мы обе замолчали. За окном проехал автобус, на стене дрогнул свет фар.
— Ты меня считаешь завистливой? — спросила я.
— Нет. Я думала, ты меня стесняешься.
Вот этого я не ожидала. Наташа рассказала, что перед каждым приездом ко мне долго выбирает одежду. Что на мой день рождения собиралась купить другие сапоги, но не хватило денег. Что опоздала не только из-за автобуса: у неё разошлась молния, она пыталась починить, потом всё-таки вышла в этих, потому что других подходящих не было.
— Можно было сказать, — пробормотала я.
— И услышать: надо было покупать нормальные, а не тратить на ерунду? Я знаю, что надо. Мне пятьдесят четыре, Вер.
Я посмотрела на её сапоги возле батареи. Молния была прихвачена булавкой.
— А я думала, тебе всё легко, — сказала я.
Наташа рассмеялась, но невесело.
— Мне легко рассказывать смешно. Это не одно и то же.
Мы говорили долго. Вспоминали детство и спорили о нём так, будто росли в разных квартирах. Я помнила, как меня заставляли отвечать за младшую. Она помнила, как мама говорила: «Почему ты не можешь как Вера?» Я помнила Наташины новые туфли, купленные вместо потерянных. Она — мои грамоты, которые висели на видном месте, пока её рисунки лежали в ящике. Наташа принесла альбом. На фотографии с моей школьной линейки мы стояли вдвоём: у меня новый ранец, у неё моя старая куртка. Я помнила ранец — он был ужасного коричневого цвета, я просила красный. Наташа помнила куртку: короткие рукава, которые мама надвязала другой шерстью.
— А я эту куртку любила, — сказала я. — Мне её жалко было отдавать.
— Ты каждое утро мне об этом напоминала.
Она сказала без смеха. Я посмотрела на снимок внимательнее. Наташа стояла чуть поодаль, прижимая локти к бокам. Мама позвонила как раз тогда. Спросила Наташу, не сердится ли та на меня. Я слышала её голос из телефона: «Ты же знаешь Веру, она вспыльчивая, но добрая». Наташа посмотрела на меня.
— Мам, мы сейчас вместе. Сами поговорим.
Она закончила звонок, не передав трубку. Я хотела спросить, что ещё мама говорила про мой день рождения. Потом поняла, что мы опять начнём выяснять, кого из нас она пожалела первым.
— Я правда злюсь, когда ты опаздываешь, — сказала я.
— Имеешь право. Я буду предупреждать раньше.
— И когда обещаешь помочь, а потом не можешь.
— Это тоже. Но я не хочу каждый раз вспоминать все свои ошибки с пятого класса.
Я кивнула. Она не просила считать её идеальной. Только перестать подкладывать старые промахи под каждый новый разговор. Перед уходом я посмотрела на кривую дверцу и промолчала. Наташа заметила.
— Витю всё-таки спроси, пожалуйста. Я боюсь, она совсем отвалится.
Мы обе засмеялись. Помощь, которую попросили, почему-то сразу стала легче той, которую я несла впереди себя как удостоверение старшей сестры. Отношения не исправились за один чай. Через неделю я снова сказала Наташе, как лучше поступить, не спросив, нужен ли совет. Она резко ответила. Мы обе остановились раньше, чем дошли до шкафа и детства. Это уже было новым.
На следующий семейный вечер Наташа приехала раньше. Я уже замесила тесто, разложила продукты и сердито смотрела на часы: начала с утра, а ничего толком не готово.
— Давай я мясо, ты пирог, — предложила сестра.
Я протянула ей нож. Через минуту заметила, что куски слишком большие, через две — что она выбрала не ту форму. Сказала про форму. Наташа остановилась.
— Вер, я могу либо готовить, либо подавать тебе. Ты выбери сейчас.
Мы посмотрели друг на друга. Я взяла вторую доску и ушла к тесту. Мясо она сделала по-своему. Съели всё. За столом мама начала хвалить ужин. Я уже приготовилась сообщить, что пирог мой, а мясо Наташино, будто выставляла две работы на отдельную оценку. Сестра в это время рассказывала, как перепутала этаж в поликлинике и полчаса ждала не у той двери. Зять засмеялся первым, потом остальные. Мне снова кольнуло. Я сидела с ножом над пирогом и слышала, как вокруг смеются. Потом Наташа спросила:
— Вер, а помнишь, как мы с тобой на чужую свадьбу пришли? Ты ещё утверждала, что этот подъезд.
Я помнила. Более того, помнила, как мы успели вручить цветы чужому жениху. Рассказала. Мама смеялась так, что пришлось принести ей воды.
После праздника сестра принесла мне пальто и достала из рукава тот самый шарф.
— Надела всё-таки.
— Надела.
Она поправила край возле воротника. Я позволила. И не стала объяснять, что вообще-то умею завязывать сама. Букет с моего дня рождения простоял почти две недели. Один цветок завял раньше, я убрала его, остальные оставила. Когда меняла воду, каждый раз вспоминала Наташину руку в прихожей и своё первое замечание.
Недавно она снова опоздала. На пятнадцать минут. Написала заранее, что задерживается, и попросила начинать без неё. Я начала. Налила чай, разрезала пирог. Когда сестра вошла, не стала смотреть на часы.
— Разувайся. Как добралась?
Обыкновенный вопрос. Столько лет я умудрялась заменять его другим.
