— Ба, удали, пожалуйста.
Полина говорила так тихо, что я сначала не поняла, о чём речь. Она стояла в дверях кухни с рюкзаком на одном плече и не разувалась.
— Что удалить?
— Видео. Где мы танцуем. Откуда ты его выложила, отовсюду.
Я удивилась. Видео было хорошее. Мы с ней пекли пирог, ждали, пока нагреется духовка, и Полина включила смешную песню. Она показала мне движения, я путалась, мы смеялись. Телефон стоял у сахарницы и снимал нас почти целиком. В конце я чуть не наступила на кота, который решил пройти между ногами. Полина успела его подхватить, и обе мы согнулись от смеха. Я пересматривала это уже раз десять. В моей жизни не так много записей, на которых мне по-настоящему весело.
— Тебе что, не нравится? — спросила я.
— Нравится. Но удали.
— Там люди такие хорошие слова пишут.
Она закусила губу.
— Я не хочу, чтобы на меня смотрели эти люди.
Мне стало обидно. До этого дня я считала нас с внучкой почти подругами. Ей тринадцать, мне шестьдесят один. Она учила меня отправлять фотографии, помогала выбирать музыку, смеялась над моими попытками разобраться в телефоне. Я старалась не быть бабушкой, которая только кормит и спрашивает про шапку. У меня была своя страница, подруги, небольшой круг знакомых. Иногда я выкладывала рецепты и рассказывала, что у нас происходит. Запись с Полиной неожиданно понравилась многим. Подруги пересылали, писали, какая у нас тёплая семья. Я весь вечер ходила довольная. Позвонила дочери и сказала, что нас смотрят.
Она тогда ответила: «Мам, ты Полину спросила?» Я отмахнулась: мы же вместе снимали. Теперь внучка стояла в прихожей и ждала, когда я перестану рассуждать.
— Я тебя позорю? — вырвалось у меня.
Полина побледнела.
— Нет.
— Тогда почему нельзя оставить? Ты сама меня учила.
— Ба, снимали мы для себя.
Я не понимала разницы. Вернее, теоретически понимала. Но на нашем видео не было ничего плохого: ни чужого дома, ни секретов, ни опасных подробностей. Только кухня, пирог и мы. Что здесь прятать? Я так и сказала. Полина сняла рюкзак, поставила его у стены и вдруг заплакала. Не громко, без привычного подросткового раздражения. Просто у неё потекли слёзы, и она начала сердиться на себя за это.
— Ты можешь хотя бы один раз сделать, как я прошу, не заставляя меня сначала доказывать?
Я замолчала. Взяла телефон и удалила запись. Потом ещё одну копию, которую отправила в общий разговор с соседками. Попросила тех, кому пересылала лично, не распространять дальше. Всё это время Полина сидела на табурете и смотрела в пол. Я поставила перед ней чай. Она не притронулась.
— В школе что-то сказали?
Она пожала плечами.
— Несколько человек увидели. Один сделал из моего лица картинку. Потом все стали присылать.
— Кто? Я маме скажу.
— Мама знает.
Опять это неприятное ощущение: все знают, а я последняя. Я уже приготовилась обидеться и на дочь, но вовремя вспомнила, с чего начался разговор.
— Почему ты сразу мне не написала?
Полина вытерла щёку рукавом.
— Ты так радовалась. Я думала, ты расстроишься.
Мне стало холодно, хотя чайник ещё шумел, а окно было закрыто. Тринадцатилетняя девочка терпела чужие насмешки, потому что боялась испортить бабушке настроение. И, судя по моим первым словам, боялась не зря.
— Прости, что сразу не удалила, — сказала я. — Ты пришла просить, а я ещё и на тебя обиделась.
Она подняла на меня глаза.
— Я не стесняюсь тебя, ба.
— Я поняла.
Это было не совсем правдой. Умом поняла, внутри ещё болело. Мне хотелось, чтобы она обняла меня, сказала, какая я хорошая. Пришлось самой заметить это желание и ничего не просить. Дочь приехала вечером. Полина ушла в комнату рисовать, а мы остались на кухне.
— Я же спрашивала, — сказала дочь.
— Знаю. Ты была права.
Она удивилась, что я не спорю, и села.
— Мам, дело не только в школе. Даже если бы никто ничего не сказал, она может не хотеть.
— Я понимаю. Просто у нас раньше все фотографии друг другу показывали. Альбомы приносили, гости смотрели.
— И тебе все фотографии нравились?
Я хотела ответить, что не придавала значения. Потом вспомнила снимок со своего семнадцатилетия. Я сидела на диване с огромным бантом, который заставила надеть мама. Во время снимка кто-то сказал шутку, я засмеялась и получилась с открытым ртом, некрасиво. Мама обожала эту фотографию. Показывала каждому новому гостю, говорила: «Вот наша красавица». А я уходила на кухню. Когда пыталась спрятать снимок, мама обижалась: почему я стесняюсь собственного детства? Я много лет не вспоминала, как сильно мне хотелось просто перестать быть смешной картинкой в чужих руках.
— Была одна, — призналась я.
Дочь кивнула. Не стала делать победное лицо. За это я была ей благодарна.
На следующий день я открыла свою страницу и просмотрела старые записи. Полина в ванной маленькая, Полина с размазанным мороженым, Полина плачет над прописью, потому что я тогда сочла это трогательным. Всё это видели люди, которых внучка не знала. Я ведь действительно любила её на каждом снимке. Ни одного не выставила со злым умыслом. Но любовь почему-то казалась мне достаточным разрешением. Часть записей я убрала сама. Остальные показала Полине, когда она пришла через несколько дней.
— Давай решим, что оставить. И можешь сказать «ничего». Я выдержу.
Она сначала отнеслась осторожно. Потом села рядом и начала смотреть. Какие-то фотографии ей нравились. На одной мы вместе красили скамейку на даче, у меня была зелёная щека, а у неё — серьёзное лицо мастера. Эту оставили. Но не для всех подряд, а в нашем небольшом семейном кругу, как она и просила. Смешной танец сохранили у меня в телефоне. Полина сама сказала, что стирать совсем не нужно.
— Я же не против, чтобы он у тебя был.
И вот тогда до меня окончательно дошло, сколько лишней боли я успела устроить вокруг простой просьбы. Некоторые подруги меня не поняли.
— Нынешние дети совсем нежные, — сказала одна. — Мы что, теперь у них на каждый чих разрешение спрашивать будем?
Раньше я бы согласилась. В тот день ответила:
— На чужую фотографию можно и спросить.
Подруга перевела разговор на другую тему. Я не стала возвращаться к спору. Мне хватило того, что Полина снова приходила ко мне спокойно. В школе история ещё некоторое время тянулась. Дочь общалась с классной руководительницей, Полина училась отвечать одноклассникам, иногда приходила злая. Я не вмешивалась тайком, не писала детям, не звонила родителям без неё. Спрашивала, нужна ли помощь. Чаще ей требовалось просто посидеть у меня, пока никто ничего не требует.
Однажды я приготовила пирог и решила сфотографировать его для подруги. Полина в это время сидела за столом. Увидела, что я подняла телефон, и быстро отодвинулась.
— Я пирог, — сказала я.
— А, ладно.
Сказала легко и вернулась к тетради. А я стояла с телефоном и понимала, что между удалённым видео и прежним спокойствием ещё далеко. Даже если она больше на меня не сердится. Пирог сняла без людей. Потом спросила, не хочет ли она погулять. Мы вышли во двор, дошли до маленького магазина за хлебом. Полина рассказывала, что у них в школе готовят выступление. Я спросила, будет ли она участвовать.
— Не хочу пока.
Я не стала уговаривать: ты же хорошо танцуешь, нечего стесняться. Хотелось. Но в тот день могла просто идти рядом.
Через неделю мне написала знакомая: увидела нашу запись у кого-то ещё. Прислала. Там уже не было моей подписи, зато поверх стояли чужие смешные слова. Я открыла видео и сразу закрыла. Полине сказала сама. Боялась, что она узнает от одноклассников и подумает, будто я опять выставила. Мы с дочерью попросили того, кто опубликовал, убрать запись. Он удалил. Сколько копий осталось у других, я не знала.
— Больше не будем снимать? — спросила я внучку, сама не понимая, предлагаю это или выпрашиваю разрешение на прежнюю близость.
— Почему? Будем. Только не сейчас.
Сейчас у меня в телефоне есть фотография с нашей прогулки. Полина сама сняла: мы сидим на скамейке, застёгнутые до подбородка. От моего лица в кадр попала половина. Я спросила, можно ли переслать её маме. Внучка сказала: конечно. Я отправила дочери. На свою страницу ничего не поставила. Вчера Полина пришла с наушниками и почти весь вечер делала уроки. Я шила рядом, иногда она спрашивала, как пишется слово. В девять приехала дочь. Пока они собирались, в прихожей вдруг заиграла та самая песня.
Полина искала второй наушник, притопывала одной ногой. Я сидела на табурете и держала её шарф. Когда дошло до знакомого места, невольно повторила движение рукой. Она посмотрела на меня и рассмеялась.
— Ба, ты опять в другую сторону.
Я попробовала ещё раз. Телефон лежал у неё в кармане.
