Ключ провернулся не до конца. Я подёргала дверь, подумала, что опять заедает нижний замок, и только потом поняла: изнутри висит цепочка. За дверью кто-то босиком прошёл по коридору.
— Кто?
— Ань, это я. У меня руки заняты, открывай.
Дочь не сразу сняла цепочку. Эти несколько секунд я потом вспоминала чаще всего. Она стояла совсем рядом, знала, что я приехала с двумя тяжёлыми сумками, и не открывала.
— Мам, я же просила сегодня не приезжать.
На ней были старые домашние брюки и футболка мужа. Волосы собраны кое-как, на щеке красная полоса от подушки. На часах половина двенадцатого.
— Ты ещё спишь? — удивилась я. — А ребёнок где?
— С Сашей. Гуляют.
— Так я вовремя. Сейчас суп поставлю, бельё разберём. Ты пока умойся.
Я уже протискивалась в прихожую, придерживая сумкой дверь. Из одной сумки торчала зелень, из другой выглядывала банка огурцов. Аня молча отступила. Мне пятьдесят девять. Я работаю бухгалтером в небольшой фирме, живу одна, и воскресенье у меня давно было Аниным днём. Когда родился Гришка, приезжала почти каждый день. Потом дочь вышла на работу, внук пошёл в сад, и мы устроились так: в воскресенье я помогаю, а они за неделю приходят в себя. Во всяком случае, я считала, что мы так устроились. Накануне Аня позвонила и сказала:
— Мам, завтра не приезжай. У нас будет домашний день.
Я ответила: хорошо. Потом спросила, есть ли у них суп.
— Есть еда.
— Какая?
— Разная, мам.
Тут я и поняла, что нормального супа нет. А у меня как раз хороший кусок говядины размораживался. Не тащить же его обратно в морозилку. Я решила: приеду ненадолго, всё оставлю и уеду. Они даже не заметят. Теперь, стоя на дочерней кухне, я открывала холодильник и пыталась найти место для банки.
— Зачем столько коробочек? У вас тут половина пустая.
— Это Сашины обеды на работу.
— В каждой по ложке. Он же голодный будет.
Я переставила контейнеры, вынула подсохший лимон, выбросила его. На дверце стояли три одинаковые бутылочки соуса. Одну я открыла, понюхала.
— Мам, не надо.
— Я только посмотрю, не испортился ли.
Аня подошла и забрала бутылочку.
— Не надо смотреть. Не надо разбирать холодильник. Не надо варить суп.
Я выпрямилась. Спина после дороги ныла, ручки от сумок оставили на ладонях красные полосы.
— Я, между прочим, через весь город ехала.
— Я знаю. Поэтому вчера и сказала, чтобы ты не ехала.
Мы смотрели друг на друга поверх открытой дверцы. Холодильник начал пищать. Я закрыла его сильнее, чем требовалось.
— Ладно. Значит, моя помощь больше не нужна.
Раньше после этих слов Аня пугалась. Начинала объяснять, что нужна, что она устала, что не так выразилась. В тот день она вдруг села на табурет и сказала:
— Сегодня не нужна.
Не закричала. Не заплакала. Сказала тихо и совершенно серьёзно. Я сняла с плиты пустую кастрюлю, которую уже успела достать, и поставила обратно в шкаф. Крышка загремела. Хотелось, чтобы дочь услышала, как обидно мне убирать эту ненужную кастрюлю.
— Мне всего два часа надо, — сказала Аня. — Два часа, когда я одна в квартире. Не сотрудник, не мама, не жена. Чтобы никто не спрашивал, почему я ещё не умылась.
— Я тебе мешаю?
Она закрыла лицо ладонями.
— Вот поэтому я и не умею с тобой разговаривать.
Уехать сразу я не смогла. Было ощущение, что меня выставляют. Я села возле окна, не расстёгивая кофту, и объявила, что дождусь Гришку. Аня кивнула и ушла в комнату. На столе лежала записка Саши. Обыкновенный лист, оторванный от блокнота: «Мы до двух. Не убирайся. Еда в холодильнике. Полежи». Я прочитала её два раза. Потом почему-то перевернула чистой стороной вверх. Саша мне всегда казался недостаточно хозяйственным. Он мог оставить посуду в раковине, заказать пиццу вместо ужина, спокойно пройти мимо крошек на полу. Аня после замужества тоже стала проще относиться к порядку. Я это связывала с его влиянием.
Поэтому по воскресеньям приходила и исправляла. Снимала сухое бельё, заодно осматривала пятна. Переставляла продукты, чтобы удобнее. Показывала дочери, где недомыта ванна. Иногда мыла сама, если видела, что у неё нет сил. Слово «исправляла» я тогда, конечно, не употребляла. Я помогала. В половине второго пришли мужчины. Гришка бросился обнимать меня, показал палку, которую нёс из парка, и сразу спросил:
— Баб, а сегодня папин завтрак не считается?
— Какой завтрак?
— Ну папа же утром сырники жарил. Ты опять скажешь, что это баловство и надо нормальную еду?
Саша отвёл глаза и начал расстёгивать сыну куртку.
— Гриша, руки мыть.
Я сидела на табурете и смотрела на банку огурцов. На крышке остался след от фломастера: я подписывала сорт, но неудачно стёрла. Мне хотелось объяснить, что ребёнок всё перепутал. Что сырники — прекрасная еда. Что я, может быть, один раз сказала про баловство, когда внука накормили печеньем. Но тут Гришка вернулся и радостно добавил:
— Папа даже стиралку включил. Только ты не переделывай, он долго учился.
Саша поднял на меня глаза. Не обиженные, не злые. Усталые. И я наконец вспомнила, что три недели назад, приехав к ним, действительно заново развесила бельё. Потому что полотенца висели сложенными и долго бы сохли. До этого перемыла сковородку. А ещё раньше сказала Ане при муже: «Он у тебя хоть что-нибудь по дому делает?» Саша в тот момент собирал шкаф для Гришки. Я помнила своё недовольство. Шкаф почему-то не помнила.
— Сырники были вкусные? — спросила я внука.
— Очень. Один чёрный, остальные нормальные.
Он побежал за игрушечной машиной, а я попросила зятя поставить чайник. Впервые за день мне захотелось снять кофту. За столом мы разговаривали плохо. Я оправдывалась, Аня начинала сердиться, Саша пытался нас успокоить, и от этого мы обе сердились уже на него. Потом дочь сказала:
— Давай не про всю жизнь. Про сегодняшнее утро. Я сказала тебе не приезжать. Почему ты решила, что это неважно?
Я начала про мясо. Про расстояние. Про помощь. Услышала себя и замолчала.
— Потому что решила, что лучше знаю, что тебе нужно.
Аня посмотрела на меня внимательно. Будто я наконец правильно назвала цифру в задаче, которую мы решали много лет.
— Да, мам.
В этот момент мне стало не стыдно даже, а страшно. Если я перестану привозить, поправлять и напоминать, то зачем буду нужна? Просто пить чай? Смотреть, как у них всё устроено без меня? Я не сказала этого вслух. Собрала продукты, которые не поместились в холодильник, поцеловала внука и поехала домой. Банку огурцов оставила. Её попросил Саша. В автобусе позвонила подруга. Спросила, как мои, много ли наготовила. Я уже набрала воздуха: сейчас расскажу про цепочку, тяжёлые сумки, неблагодарность. Галя бы поняла. У неё самой дочь недавно отказалась брать на дачу старый диван, и мы полвечера обсуждали, как молодым всё не так.
— Не готовила сегодня, — ответила я. — Домой еду.
На коленях лежала сумка с говядиной. От неё пахло укропом. Я посмотрела на свои красные ладони и опять рассердилась: не чужому человеку везла. Потом вспомнила, что чужому, который сказал «не надо», я бы ничего и не повезла.
Дома мяса хватило на большую кастрюлю. Суп получился хороший. Во вторник я ещё могла его есть. В среду открыла холодильник, увидела кастрюлю и закрыла обратно. Позвонила Ане.
— Суп будешь?
Она помолчала.
— Буду. Зайду завтра после работы, заберу.
Я чуть не сказала, что сама привезу. Удержалась, но радости от своей выдержки не испытала. Всё казалось теперь каким-то ненастоящим: дочь должна записываться на суп, мать — спрашивать разрешение появиться на пороге. Аня пришла в четверг. Стояла на кухне, пока я переливала ей еду, и рассказывала, как на работе сломался принтер. Я слушала не очень внимательно. Ждала, когда она вернётся к воскресенью. Дочь говорила о бумаге, застрявшей внутри, а я всё сильнее убеждалась, что ей легко, она давно забыла.
— Ань, мне было очень обидно, — перебила я.
Она замолчала.
— Я знаю.
— Ты могла хотя бы открыть сразу. Я стояла с сумками.
Дочь взяла крышку от контейнера и долго вытирала её полотенцем. Потом спросила:
— А что я должна была сделать, чтобы ты всё-таки не приехала?
У меня не нашлось ответа. Закричать? Пригрозить? Поменять замок? Наверное, тогда я бы осталась дома. И всем рассказывала, до чего дошла родная дочь.
— Не знаю, — сказала я.
Аня села. Я тоже. Мы не стали разбирать все годы. Она спросила, неужели я правда думаю, что без воскресной уборки перестану быть ей нужна. Я пожала плечами и начала собирать со стола крошки в ладонь.
— Ты ведь не просто приходишь, мам. Ты приходишь недовольная. Если чисто, значит, голодные. Если сытые, значит, бардак. Иногда я перед твоим приездом успеваю устать больше, чем за всю неделю.
Я хотела возразить. Но вспомнила, как ещё в лифте решила спросить про грязное пятно на коляске. До того, как увидела дочь. До того, как поздоровалась.
— Я, наверное, не умею просто в гости, — сказала я.
— Давай хотя бы попробуем.
Суп она забрала. Поцеловала меня, попросила не провожать до лифта. Я осталась у двери и услышала, как она кому-то по телефону сказала: «У мамы была». Обыкновенно сказала. Не «поругались», не «разобрались». Была у мамы.
В воскресенье я всё равно проснулась рано. Ближе к десяти проверила автобус: тот самый, на котором обычно ездила к дочери, шёл через семь минут. Зачем проверяла, сама не знаю. Потом позвонила Гале. Она собиралась к дочери на дачу — забрать пустые банки и привезти тёплые одеяла.
— Тебя звали? — спросила я.
— А что меня звать, я же мать.
Мы обе замолчали. Я не стала её учить. Сказала только, что у меня пирог и она может зайти на обратном пути. Галя пришла через час, с пустыми руками и сердитым лицом.
— Позвонила я. Они вообще уехали. Хорошо хоть не попёрлась.
Мы ели пирог, спорили, можно ли всё-таки иногда приезжать без приглашения. Галя считала, что можно. Я не знала. Мне хотелось и к дочери не вторгаться, и не чувствовать себя человеком, которому теперь назначат приём.
В среду Аня попросила забрать Гришу в пятницу. Я согласилась. По дороге из сада он рассказывал, как они с папой строили башню и она рухнула на кота. Кот не пострадал, зато папа сказал смешное слово, которое Гриша повторять не собирался. Я тоже не стала выпытывать.
Дома внук полез за стаканом. Я успела перехватить его руку: разобьёт. Он нахмурился.
— Ба, я у нас сам достаю.
Стакан был обыкновенный, самый дешёвый из набора. Я отступила. Гриша снял его с полки, налил воду, немного пролил. Я вытерла стол, пока он пил. Ничего великого, но за собой следить оказалось труднее, чем за ним. Аня приехала за сыном и задержалась. Мы разговаривали, пока он возился на полу. Дочь сказала, что думает коротко подстричься. Я вспомнила её вихор на затылке, уже открыла рот и вместо совета спросила, нашла ли она мастера. Когда они собрались уходить, достала из сумки их ключ.
— Возьми.
Аня не взяла.
— Пусть у тебя будет. Вдруг понадобится.
Я постояла с ключом на ладони. Хотелось, чтобы она сказала ещё что-нибудь: приезжай когда угодно, ты нам не мешаешь. Дочь поправляла на Грише шапку и ничего такого не говорила.
— Тогда сначала позвоню, — сказала я.
— Позвони.
Ключ я убрала в ящик. Сумку, с которой ездила к ним, повесила на прежний крючок. Она хорошая, крепкая, ещё пригодится. Просто в следующее воскресенье я ничего в неё заранее не положила.
