Когда Марина принесла из детского дома шестилетнего Мишку, в деревне три дня только об этом и говорили. Одни жалели: мол, своих не смогли родить, вот и взяли чужого. Другие шептались, что мальчик «с характером», раз мать от него отказалась. А тётка Зина с соседней улицы уверенно сообщила на лавочке: — Такие дети ласковыми не бывают. Воспитатели сами говорили — он там всех кусал. Марина слышала эти разговоры, но делала вид, что не слышит. Ей было не до деревенских пересудов. Мишка приехал к ним в субботу утром, с небольшим пакетом вещей и старым плюшевым зайцем без одного уха. Он стоял в прихожей, прижимая игрушку к груди, и не решался снять ботинки. — Проходи, — сказала Марина. — Это теперь твой дом. Мальчик поднял глаза. — Насовсем? Марина на секунду замерла. Она много раз представляла этот момент, но не думала, что первое слово будет именно таким. — Насовсем, — ответила она. Мишка кивнул, будто проверял, можно ли ей верить, и прошёл в комнату. Павел, Маринин муж, заранее собрал для него кровать, покрасил старый письменный стол и повесил на стену полку. Он старался держаться спокойно, но руки у него заметно дрожали, когда он показывал мальчику ящики для игрушек. — Здесь будешь хранить свои вещи, — сказал Павел. — А если чего-то не хватает, скажешь. — А если сломаю? — Починим. — А если испачкаю? — Постираем. — А если я плохой? Павел присел перед ним на корточки. — Тогда будем разбираться. Плохих детей не бывает. Бывают дети, которым тяжело. Мишка не ответил. Только крепче обнял своего зайца. Первые месяцы действительно были тяжёлыми. Мишка прятал еду под подушку, даже когда на столе стояла полная кастрюля супа. По ночам просыпался и проверял, закрыта ли дверь. Если Марина уходила в магазин, он молча садился у ворот и ждал её возвращения. Однажды она задержалась на двадцать минут. У соседки заболела корова, и Марина помогала вызвать ветеринара. Когда она вернулась, Мишка стоял на крыльце босиком, белый от страха. — Где ты была? — спросил он. — Я же сказала, что в магазин. — Ты ушла и не вернулась. — Но я вернулась. — А если бы нет? Он сказал это так просто, что Марине стало больно. Она обняла его, но мальчик сначала напрягся, словно ждал, что его будут ругать. Потом осторожно прижался к ней лбом. С того дня Марина стала всегда говорить, куда уходит и когда придёт. Даже если шла всего лишь к сараю за картошкой. Постепенно Мишка начал привыкать. Он научился засыпать без света, перестал прятать хлеб, стал смеяться, когда Павел катался с ним на старом велосипеде. В школе мальчик первое время молчал и держался отдельно, но классная руководительница сказала, что он старается. Марина радовалась каждой мелочи. Когда Мишка впервые назвал её мамой, она не стала делать вид, будто это обычное слово. Она ушла на кухню, включила воду и долго стояла у раковины, чтобы никто не увидел, как она плачет. А через год после его появления Марина забеременела. Врач сказала об этом почти буднично: — Срок маленький, но всё развивается хорошо. Поздравляю. Марина вышла из кабинета, сжимая в руке листок с результатами, и долго сидела на лавочке у поликлиники. Она смотрела на прохожих и не могла поверить, что теперь внутри неё действительно растёт ребёнок. Павел сначала молчал. Потом взял её за плечи и прижал к себе. — Значит, у нас будет ещё один, — прошептал он. — Или одна. — Неважно. Но в деревне всё стало важно сразу. Сначала об этом узнала свекровь, Валентина Сергеевна. Она приехала якобы помочь по хозяйству, а вечером, когда Мишка ушёл спать, сказала: — Марин, ты только не принимай близко к сердцу. Я ведь желаю вам добра. — Конечно. — Но теперь всё надо хорошо обдумать. Марина поставила на стол чашку. — Что именно? Свекровь отвела глаза. — Мальчик этот… Он ведь не родной. А теперь у вас будет свой ребёнок. Может, пока не поздно, лучше вернуть его? Чашка тихо звякнула о блюдце. — Куда вернуть? — В детский дом. Или куда там положено. Ему там привычнее. — Он прожил с нами год. — Год — это не вся жизнь. — Для него это почти вся жизнь, которую он помнит. Валентина Сергеевна тяжело вздохнула. — Ты молодая, ещё родишь. Зачем тебе чужие проблемы? Будет свой — поймёшь. Марина посмотрела на неё и впервые почувствовала не злость, а усталость. — А если бы я забеременела через месяц после свадьбы, мы бы не взяли Мишку? — Это другое. — Почему? Свекровь не ответила.
На следующий день слухи разнеслись по деревне..
К обеду Марина знала уже три версии. По первой они собирались отдать Мишку сразу, как только станет заметен живот. По второй — уже написали куда надо и ждут ответа. По третьей выходило, что Марина беременна давно, просто скрывала, а мальчика брали «на всякий случай», вроде запаски.
На почте, где Марина работала через день, к окошку подошла тётка Зина. Долго выбирала конверт, хотя писем не отправляла лет десять.
— Марин, а правда, что можно вернуть? — спросила она наконец. — Мне вот интересно, как это оформляют.
— Спросите в опеке, — сказала Марина. — Мне некогда, у меня переводы.
Зина покивала и ушла, довольная, что не отругали.
Хуже было в школе. В четверг Мишка вернулся раньше обычного, кинул рюкзак у порога и сел на табуретку в куртке.
— Разувайся, — сказала Марина.
Он не пошевелился.
— Мам, а тётя Зина сказала Пашке Ерёмину, что вы меня сдадите, когда ребёнок родится.
Марина вытерла руки о фартук. Села напротив, на вторую табуретку.
— Не сдадим.
— Она сказала — это законно.
— Много чего законно. Врать тоже законно.
Мишка смотрел в пол. Потом сказал ровно, будто взрослый:
— В детском доме Ленку Прохорову забрали, а потом привезли обратно. Она две недели не разговаривала, а потом стала как все.
— Тебя никто не привезёт обратно.
— Ты так говоришь.
— А как надо?
Он не ответил. Ушёл в комнату, лёг на кровать в носках и уставился в потолок. Заяц лежал рядом. Мишка его давно не таскал с собой, а тут положил под руку.
Вечером Марина рассказала Павлу. Тот сидел на крыльце, курил в кулак, хотя обещал бросить.
— Слушай, ну поговорит деревня месяц и забудет, — сказал он. — У Ерёминых зять пил-пил, а теперь никто не помнит.
— Он мне не поверил, Паша.
— Так он и через год не поверит. Ему шесть лет никто не верил, он такой уже.
— Ему семь.
— Тем более.
Марина села рядом. Крыльцо скрипнуло.
— Я хочу его усыновить, — сказала она.
Павел затянулся, потом посмотрел на неё.
— Он и так наш.
— Он под опекой. Это другое. Опеку можно снять, отказаться, и любая Зина это знает, поэтому и болтает. А усыновление — всё. Фамилия наша, отчество твоё, свидетельство о рождении, и никакая опека не приедет проверять, в каких он трусах спит.
— И пособие нам никакое не приедет, — сказал Павел.
Марина промолчала.
— Двенадцать тысяч с копейками, — продолжил он. — Плюс питание в школе бесплатное, плюс лагерь этот в июле. Марин, ты в декрет уходишь. У меня на пилораме зимой то есть работа, то нет. Ребёнок родится — коляска, кроватка, памперсы эти по девятьсот рублей за пачку.
— Я знаю, сколько памперсы.
— Ну вот.
— Значит, мы держим его за деньги?
Павел бросил окурок в банку.
— Не переворачивай. Я его не за деньги держу. Я его вообще держу, если ты не заметила. Я ему стол красил.
— Стол ты красил.
— Марина.
Она встала. У неё это всегда так было — не кричала, а поднималась и уходила делать что-нибудь руками. Пошла на кухню, вытащила из-под мойки ведро с картошкой и стала перебирать, хотя перебирала два дня назад.
Павел постоял в дверях.
— Давай хотя бы до родов подождём, — сказал он. — Родим, посмотрим, как пойдёт. Никуда он от нас не денется.
— Он-то не денется, — сказала Марина. — Он как раз денется.
В следующий понедельник она взяла на почте отгул и поехала в райцентр на автобусе. Автобус ходил два раза: в шесть двадцать утром и в половине седьмого вечером обратно. В опеке её узнали, посадили на стул у стола, где стояла кружка с надписью «Лучшая бабушка».
— Мать лишена прав, когда ему было четыре, — сказала специалист, листая папку. — Отец не установлен. Препятствий нет. Но заявление в суд подают оба супруга. Одна вы можете, конечно, но тогда это будет усыновление одним человеком, и тут вопросы: муж согласен, не согласен, где живёте, на кого дом.
— Дом на мужа.
— Вот. Так что везите Павла Николаевича.
Марина взяла список. Справки о здоровье — терапевт, психиатр, нарколог, фтизиатр, инфекционист. Справка об отсутствии судимости. Справка о доходах. Характеристика с работы. Акт обследования жилья.
— Медкомиссию проходить в районной больнице, — сказала специалист. — Вам-то, беременной, справку у своего гинеколога возьмёте.
Обратно Марина ехала с этим списком в сумке и всю дорогу его перечитывала, будто там могло что-то поменяться.
Дома был скандал, вернее, не скандал. Павел прочитал список, положил на стол и сказал:
— Мне отпуск на пилораме не дадут. У них комиссия эта работает по вторникам и четвергам, а я во вторник в лесу.
— Возьми за свой счёт.
— За свой счёт — это две тысячи в день.
— Паша.
— Что «Паша»? Ты как считаешь, я в детский дом его повезу, что ли? Я говорю: не сейчас. Через полгода. Через год. Ему разницы никакой, он даже не поймёт, что там за бумажка.
— Он поймёт, — сказала Марина.
Разговор этот они закончили в одиннадцатом часу, на кухне, вполголоса, потому что Мишка спал за стеной. Как выяснилось потом, не спал.
Мишка вообще спал плохо. Он до сих пор вставал ночью проверить, закрыта ли дверь на веранду, — не боялся, что кто-то войдёт, боялся, что кто-то уйдёт. В ту ночь он вышел в коридор, услышал слово «детский дом» — самое короткое и самое понятное из всего разговора — и вернулся в кровать.
Утром он не пошёл в школу. То есть вышел с рюкзаком в восемь, как всегда, а в девять позвонила Ольга Николаевна, классная:
— Марина Андреевна, а Миша болеет?
Его нашли через два часа. Не милиция, не поиски, ничего такого — просто Люба, соседка, шла со своей коровой мимо остановки на трассе и увидела мальчишку на бетонной плите под козырьком. Рюкзак он выложил, а вместо него набил свой старый пакет: две футболки, зубная щётка, кружка с трактором и заяц.
Люба привела его за руку. Мишка шёл ровно, не упирался, и это было хуже всего.
— Я на автобус, — сказал он Марине в прихожей. — Он в шесть двадцать. Я опоздал.
— Куда на автобус?
— В район. А оттуда в детский дом. Я дорогу помню, там от вокзала на десятом.
Марина села на пол прямо в прихожей, как была, и стало ясно, что вставать ей тяжело.
— Зачем?
— Чтобы не вы, — сказал Мишка.
Он подумал и добавил:
— Так лучше. Если сам уйдёшь, то не отдали.
Павел приехал с пилорамы в обед, весь в опилках. Постоял, посмотрел на пакет, который так и стоял у стены. Потом сказал:
— Миш, пойдём.
Они ушли в мастерскую и сидели там до темноты. Марина не пошла. Слышала только, как включался и выключался наждак — Павел точил что-то без всякой надобности.
Что они там говорили, она узнала не сразу и не всё. Мишка потом обмолвился один раз, месяца через два, за макаронами: «Папа сказал, что он один раз в жизни хотел уйти и не ушёл, и хорошо». И всё.
Вечером Павел зашёл в спальню, где Марина лежала лицом к стене.
— Во вторник у них комиссия? — спросил он.
— И в четверг.
— Возьму за свой счёт вторник. И ещё вторник. Двух хватит?
Марина повернулась.
— Ты из-за него или из-за меня?
— Я из-за того, что он в шесть утра сидел на остановке, а я спал, — сказал Павел. — Ложись давай.
Дальше пошли не сцены, а бумажки. Оказалось, что это самое долгое. В больнице к наркологу была очередь на две недели вперёд, а фтизиатр принимал только с флюорографией, а флюорография была в другом корпусе и по талонам. Павел два вторника отстоял в коридорах и один раз чуть не сорвался на регистратуршу, но не сорвался, потому что Марина под столом сжала ему колено.
Справку о доходах на пилораме дали такую, что специалист опеки хмыкнула:
— Маловато на четверых.
— У нас хозяйство, — сказала Марина. — Картошка своя, куры, поросёнок. Мы посчитали, я вам написала на отдельном листке.
Специалист посмотрела листок. Там аккуратным Марининым почерком было: молоко берём у Любы, четыреста рублей неделя; картошки хватает до июня; дрова — четырнадцать тысяч машина.
— Ладно, — сказала специалист. — С таким листком у меня ещё никто не приходил.
Акт обследования жилья приезжали составлять в октябре. Женщина ходила по комнатам, мерила глазами Мишкину кровать, письменный стол, покрашенный светло-серым, полку с двумя машинками и учебниками. Спросила, где ребёнок делает уроки. Мишка ответил сам:
— Тут. Только зимой тут холодно от окна, и я на кухне.
— Утеплять будете? — спросила женщина, не поднимая головы от бумаг.
— Уже, — сказал Павел. — Пена куплена, лежит в сенях.
Пена действительно лежала. Он купил её ещё летом и всё забывал.
Свекровь приехала в конце октября. Не одна — привезла с собой сестру из Кувшинова, будто на подмогу. Обе сели за стол, обе положили руки на стол.
— Мне Зинаида сказала, что вы бумаги собираете, — начала Валентина Сергеевна.
— Собрали уже, — сказала Марина. — В суд отдали.
Свекровь посмотрела на сына.
— Паша.
— Мать, всё.
— Что «всё»? Ты понимаешь, что это навсегда? Это же как родной делается. Наследник. Дом потом на двоих.
— Дом, — сказал Павел.
— А что дом? Дом не куриная нога, его пополам не разрежешь. Ты его от отца получил.
— Я его получил и я в нём двадцать лет крышу перекрываю.
Сестра из Кувшинова вставила:
— Валя правильно говорит. Своих ещё будет двое-трое, а он придёт в восемнадцать лет и скажет: где моя доля.
Марина поставила на стол банку с огурцами, которую держала в руках всё это время.
— Валентина Сергеевна, — сказала она. — Он в тот день ушёл на остановку. С пакетом. Сам.
— Так это он вами манипулирует, — быстро сказала свекровь. — Такие дети умеют. Им в детском доме этому учат.
— Никто их этому не учит, — сказала Марина. — Они сами доучиваются.
Свекровь поджала губы.
— Значит, я плохая, а вы хорошие.
— Вы не плохая. Вы боитесь за Пашу и за дом. Я понимаю. Только вот что: при Мишке об этом больше ни слова. Ни про детский дом, ни про долю, ни про «не родной». Ни ему, ни Зине, ни на лавочке.
— Ты мне будешь указывать, о чём мне говорить в моей деревне?
— Буду, — сказала Марина. — Иначе не приезжайте, пока он маленький.
Тут вмешался Павел — впервые за весь вечер громко:
— Мать, она права.
Валентина Сергеевна встала, взяла сумку и сказала уже в дверях, без злости, скорее с обидой:
— Родите — поймёте. Я вам зла не хотела. Я просто знаю, как оно бывает.
Она не звонила почти два месяца. Павел раз в неделю сам звонил, спрашивал про давление и таблетки, разговаривал минуты по три и вешал трубку с таким лицом, что Марина не спрашивала.
В ноябре Марину положили в райцентр на сохранение. Ничего страшного, но врач сказала: две недели полежите, тонус, и вообще вам тридцать четыре и первые роды.
Две недели Павел и Мишка жили вдвоём. Марина звонила каждый вечер в восемь, и Мишка отчитывался:
— Мы суп сварили. Из курицы. Папа положил лавровый лист, и стало горько.
— Не горько, а немного пахнет.
— Горько. Мы вылили и сварили пельмени.
— Уроки?
— Сделал. Пап, где мой дневник?.. Мам, папа говорит, что я его в мастерской оставил, а я не оставлял, это он его брал смотреть.
К концу второй недели они вдвоём выучили стих про зиму, сожгли одну кастрюлю, постирали Мишкину куртку в машинке вместе с ключами и один раз проспали школу. Ольга Николаевна потом рассказала Марине, что мальчик пришёл к третьему уроку и объяснил серьёзно: «Мы с папой не выспались, потому что ждали, когда закончится стирка».
Суд назначили на девятое декабря. Заседание было закрытое, минут сорок. Спрашивали, где ребёнок будет спать, кто с ним занимается, как со здоровьем, чем болел. Специалист опеки читала своё заключение, прокурор задал два вопроса и не возражал. Про Мишкину мать сказали одной фразой: лишена прав, место жительства неизвестно, розыск ничего не дал.
Мишка сидел в коридоре с зайцем в рюкзаке, ел печенье и болтал ногами. Когда вышли, спросил:
— Всё?
— Решение вступит в силу через месяц, — сказала Марина. — Потом дадут новое свидетельство.
— А сейчас я кто?
— Сейчас ты уже наш. Просто бумагу выдадут в январе.
Он подумал.
— А если за месяц передумаете?
— Мы не передумаем.
— Ты каждый раз так говоришь.
— И буду, — сказала Марина. — Пока не надоест.
Дочь родилась двадцать восьмого декабря, раньше срока на две недели, три двести. Назвали Аней. Павел приехал забирать их тридцать первого, на чужой «Ниве», потому что своя машина стояла у него без стартера с сентября. Мишка сидел на переднем сиденье в шапке, надетой на самые глаза, и всю дорогу молчал. В дом зашёл первым и остановился.
— Тебе показать? — спросила Марина.
— Не.
— Почему?
— Потом.
Он ушёл в комнату и просидел там до вечера. Потом вышел, встал у кроватки, посмотрел долго и сказал:
— Она красная.
— Все такие.
— И я такой был?
— Наверное.
— Ты же не видела.
— Не видела, — согласилась Марина.
Мишка постоял ещё.
— Ей нельзя палец в рот, у меня ногти грязные, — сказал он и пошёл мыть руки.
Первые месяцы с Аней были такие, какие бывают. Марина спала по три часа, Павел стал брать все смены, какие давали, потому что пособия на Мишку больше не было, а расходов стало больше. В феврале сломалась стиральная машина, и три недели стирали руками в тазу на веранде. В марте у Ани нашли лактазную недостаточность, и смесь стоила тысячу двести за банку, а банки хватало на четыре дня. Марина считала эти банки в блокноте, где раньше писала листок для опеки.
Мишка в это время повзрослел как-то незаметно и не всегда удобно. Он стал спокойнее и одновременно наглее: спорил, огрызался, один раз в школе толкнул Ерёмина так, что тот разбил губу об угол парты. Ольга Николаевна вызвала Марину.
— Он сказал, что Пашка про Аню что-то говорил, — рассказывала учительница. — Я не поняла, что именно, они оба молчат.
Вечером Марина спросила напрямую. Мишка сидел на кухне и качал ногой.
— Он сказал: теперь у тебя настоящая сестра, а ты ненастоящий, — сказал Мишка. — Я сказал, чтоб он не говорил про Аню. Он опять сказал. Я толкнул.
— Драться нельзя.
— Знаю.
— Извинишься.
— Не буду.
— Будешь.
— Тогда пусть он тоже.
Они смотрели друг на друга минуты полторы. Потом Марина сказала:
— Хорошо. Ты извинишься за то, что толкнул. Он извинится за то, что сказал. Я позвоню его матери.
— Он не станет.
— Тогда это будет его дело, а не твоё.
Мишка кивнул. Извинился он в четверг, при учительнице, коротко и без всякого удовольствия. Ерёмин пробормотал что-то в свой воротник. С тех пор они, как ни странно, стали ходить из школы вместе.
Тётка Зина к весне переключилась на новую тему: в деревню приехал фельдшер, молодой мужчина без обручального кольца, и это оказалось интереснее. Один раз, правда, она остановила Марину у магазина с коляской:
— А похожа-то на отца, надо же. А мальчик как?
— Нормально, — сказала Марина.
— Ну ты молодец, конечно, — сказала Зина. — Я сразу говорила, что вы его не отдадите.
Марина не стала спорить. Взяла хлеб, молоко, две банки смеси и пошла домой.
В мае позвонила Валентина Сергеевна. К тому времени она уже приезжала — сначала на девять дней Аниных, потом на Пасху, — и оба раза вела себя тихо, привозила творог и вязаные носки. Носки, надо сказать, привозила две пары: маленькие и на тридцать четвёртый размер.
— Паш, у меня картошку сажать надо, — сказала она в трубку. — Одна не управлюсь, спина. Мишку не отпустите на выходные? Он в прошлом году с граблями хорошо ходил.
Павел прижал телефон плечом.
— Миш! Бабушка зовёт картошку сажать, на субботу и воскресенье. Поедешь?
Мишка сидел на полу и подкладывал Ане под голову свернутое полотенце — она уже переворачивалась и стукалась о бортик. Он не ответил сразу. Дошёл до окна, посмотрел на улицу, будто там что-то происходило.
— А ты меня заберёшь?
— Заберу.
— Когда?
— В воскресенье вечером.
— Во сколько?
Павел открыл было рот, чтобы сказать «ну вечером», и не сказал.
— В шесть, — ответил он.
— В шесть, — повторил Мишка и пошёл в сени за пакетом.
