Куртка пахла машинным маслом. Я хотела подшить только карман, но вывернула подкладку и нашла сложенный лист. Табель смен. Вверху — название небольшой мастерской, внизу — фамилия моего внука. Смена начиналась в восемь. Почти каждый будний день. На столе рядом лежала его тетрадь по высшей математике. Чистая, если не считать нескольких строчек на первой странице. Артём говорил, что теперь всё в электронном виде. Я верила. Мне шестьдесят четыре, о нынешней учёбе я знаю меньше, чем хотелось бы признавать. Он пришёл вечером, заглянул на кухню и сразу увидел лист.
— Ба, ты чего в карманы лазила?
— Зашивала карман. Ты сам попросил.
Артём снял ботинки и остался в коридоре. Я ждала. Он смотрел на свой носок, из которого выглядывал большой палец.
— Ты в институте учишься?
— Нет.
Так просто ответил. Одно короткое слово, а у меня будто стул качнулся. Моя дочь Наташа воспитывала Артёма одна. С отцом он общался редко, больше по праздникам. Наташа работала в банке, очень старалась, уставала и повторяла сыну, что образование — единственное, что никто у него не отнимет. Она хотела, чтобы ему не пришлось всю жизнь зависеть от чужого настроения и сменного графика. Я тоже хотела. Мы вместе радовались, когда он поступил. Направление выбрала Наташа: что-то связанное с экономикой и управлением. Артём говорил, что ему всё равно, лишь бы поступить. Мы решили, что это обычная мальчишеская сдержанность.
Первый семестр он действительно отучился. За учебный год Наташа заплатила заранее: так ей было спокойнее, не нужно каждый месяц думать, где взять очередную сумму. Потом Артём забрал документы. Договор с институтом был на него, мы бумаги почти не смотрели. Нам он ничего не сказал.
— Когда?
Он назвал месяц. Я посчитала. Почти полгода. Полгода Наташа спрашивала про зачёты, я складывала ему еду в контейнеры, мы переводили деньги на дорогу и обеды. Полгода он отвечал: «Нормально». Иногда жаловался на преподавателей. Даже рассказывал, как один из них задержал всю группу после занятия.
— Ты это выдумывал?
— Иногда ребята рассказывали.
Я встала и подошла к окну. Во дворе мужчина пытался закрыть зонт, выворачивал его туда-сюда. Мне почему-то очень хотелось, чтобы у него получилось.
— Мама знает?
— Нет. И не надо ей говорить.
Вот здесь я обернулась.
— Ты зачем пришёл ко мне с курткой, Тёма?
— Карман порвал.
— А теперь хочешь, чтобы я ещё и твоё враньё зашила?
Он сел за стол и закрыл лицо руками. Было видно, что он не ожидал таких слов от меня. Я всегда была запасным тёплым местом. У мамы нельзя, у бабушки можно. Мама сердится, бабушка поймёт. Мне нравилась эта роль больше, чем я готова признаться.
— Я собирался сказать, — пробормотал он.
— Когда?
— Когда нормально устроюсь.
В мастерской он работал помощником. Разбирал детали, убирал, ездил за запчастями, делал простое под присмотром. Денег получал немного. Почти всё откладывал на обучение, которое сам выбрал. Хотел заниматься ремонтом электроники в автомобилях. Говорил об этом быстро, путался, называл незнакомые мне вещи.
Первый раз за долгое время я видела, что ему интересно то, о чём он рассказывает.
Это не отменяло полугода вранья.
— Почему ты не сказал, что не хочешь в институт?
Артём горько усмехнулся.
— Я говорил, что хочу в колледж после школы. Вы сказали, что я ленюсь. Потом говорил про мастерскую. Мама спросила, для этого ли она меня растила.
Я села напротив. Помнила тот разговор. Наташа тогда плакала, а я убеждала внука не расстраивать мать. «Поступи, а там разберёшься», — сказала я. Очень удобная фраза, когда разбираться потом не тебе.
— Мы тебя не услышали, — признала я. — Но ты нас обманывал. Это два разных дела.
Он кивнул, не поднимая головы. Мы договорились, что на следующий вечер придёт Наташа. Расскажет он сам. Я буду рядом, но лгать за него не стану.
Ночью я почти не спала. Представляла лицо дочери. Она несколько лет откладывала деньги, отказывала себе в отпуске, брала дополнительную работу. Платное обучение для неё было не просто строчкой расходов. Оно означало, что она справилась, что сыну досталось больше возможностей, чем ей. Артём всё это знал. Поэтому боялся ещё сильнее. Наташа пришла с работы голодная и раздражённая. Увидела нас за столом и сразу спросила:
— Что случилось?
Артём начал плохо. Сказал, что институт бессмысленный и там ничему не учат. Наташа побелела.
— Ты сейчас будешь объяснять мне, что я зря платила?
Он замолчал. Я подвинула к нему стакан воды.
— Скажи сначала главное.
И он сказал. Дочь не закричала. Сняла часы, положила их на стол и спросила, сколько месяцев. Потом куда уходили деньги. Потом кто ещё знал. Когда выяснилось, что друзья знали давно, а мать последней, у неё задрожали губы.
— Ты позволял мне спрашивать. Каждый день. Смотрел в глаза и придумывал.
Артём начал плакать. Тихо, сердито, стирая слёзы ладонями. Наташа тоже. Я сидела между ними и впервые не пыталась немедленно сделать так, чтобы всем стало легче. Некоторые вещи нужно выговорить, даже если от них на кухне нечем дышать. Потом дочь повернулась ко мне:
— Ты теперь скажешь, что он ещё ребёнок?
— Нет. Он взрослый и натворил. И мы с тобой тоже сделали не всё правильно.
— То есть я виновата?
— Я не сказала, что ты виновата в его лжи. Но направление мы ему выбирали вдвоём. Он просил другое.
Наташа встала, прошлась до окна и обратно.
— Я хотела ему нормальную жизнь.
— Я знаю.
— Чтобы не горбатился, как мы.
— Знаю.
Артём сидел с красными глазами и смотрел на мать. Кажется, впервые видел не контролирующего взрослого, а женщину, которая очень старалась и теперь не знала, что делать со своими стараниями. В тот вечер Наташа не стала слушать про курсы. Попросила принести всё, что осталось из института. На следующий день он пришёл с папкой. Там было больше пустых файлов, чем бумаг. Дочь перебирала их, спрашивала про заявление, оплату, дату ухода. Артём на половину вопросов отвечал «не знаю».
— Вот и узнай, — сказала она. — Не бабушка. Не я. Ты.
Я чуть не предложила пойти с ним. Хорошо знаю, как разговаривают с растерянными мальчишками в кабинетах. Потом посмотрела на дочь: она сидела в рабочей блузке, даже не переоделась. Вчерашние слёзы закончились, а работа по исправлению Артёмовой жизни опять ждала её на кухне. Он съездил сам. Несколько раз звонил мне, спрашивал, что сказать. Я отвечала, что надо описать, как было. Вечером показал переписку с учебной частью. С возвращением денег за обучение всё оказалось гораздо сложнее, чем его «я же туда не ходил». Этим он занялся отдельно. Быстро закрыть вопрос не получилось.
Деньги на дорогу и обеды он принёс матери в конверте. Не все: часть уже потратил. Сумму недостачи записал при ней, попросил сверить. Наташа смотрела на его листок.
— Я не хочу, чтобы ты теперь покупал себе прощение.
— Я не покупаю. Я брал на учёбу. Не на работу.
Она оставила конверт на столе. Я не стала уговаривать её вернуть сыну. Дочь зарабатывала эти деньги не легче, чем он.
Через несколько дней Артём позвонил мне с просьбой подтвердить матери, что был у меня вечером.
— А ты был?
— Нет. Но я с ребятами был, она сейчас опять начнёт…
Он осёкся сам. Я ничего не сказала. В трубке было слышно, как он идёт по улице. Потом попросил прощения, быстро попрощался. Этот звонок расстроил меня сильнее конверта. Оказалось, одного тяжёлого разговора недостаточно даже для того, чтобы перестать искать удобную ложь.
Через неделю я попросила Артёма показать мастерскую. Не устраивать проверку, просто увидеть, куда он ходит вместо института. Помещение оказалось маленьким, шумным и не таким красивым, как в его рассказах. На полу были пятна, на стене висел старый календарь, у чайника стояли три разные кружки. Хозяин, мужчина лет сорока, поздоровался со мной и сразу сказал:
— Учиться ему ещё и учиться. Голова есть, торопится много.
Артём покраснел. Я почему-то успокоилась именно после этих слов. Не «талант», не «золотые руки», не обещание больших денег. Обычная работа, в которой тоже придётся быть новичком и делать то, что не нравится. Наташа туда не поехала. Не была готова. И я не уговаривала. Наташа в мастерскую не поехала. Курсы помогать выбирать отказалась. Артём пожаловался мне, что она вообще перестала интересоваться его жизнью. Я сказала, что ей нужно время. Он спросил, сколько. Я не знала.
Однажды внук пришёл после смены и долго сидел молча. Его не допустили до работы, которую он рассчитывал уже делать самостоятельно. Он сердился на мастера, на программу обучения, на себя. Я разогрела ему ужин. Очень хотелось спросить, не лучше ли было остаться в институте. Я промолчала, и он постепенно рассказал, где именно не справился. Наташа позвонила поздно.
— Тёма у тебя?
— Был. Уже ушёл.
— Во сколько?
Я сказала. Она замолчала. Раньше спросила бы, поел ли. Теперь сверяла время.
В следующий раз Артём сам отправил ей сообщение, когда задержался. Показал мне: «Буду поздно, работа затянулась». Я не похвалила, будто он маленький. Просто вернула телефон. О матери он говорил меньше. Зато однажды рассказал, что помог ей отвезти машину к мастеру. Она попросила посмотреть, почему не поднимается стекло, а он честно сказал, что пока не умеет чинить такое сам. Договорился, проводил, дождался вместе с ней.
— Мы потом в кафе зашли, — добавил он.
— Хорошо посидели?
— Нормально. Она про работу спросила.
Я не стала звонить дочери проверять, помирились ли. Пусть хоть что-нибудь останется между ними без моего участия. Куртку я ему тогда зашила. Шов получился заметный, ткань возле кармана истончилась. Артём носит её до сих пор в мастерскую.
Недавно зашёл после смены, достал из кармана небольшую сумму и положил на стол.
— Последнее, что я у тебя брал тогда. Маме ещё два раза осталось.
Я пересчитала деньги при нём. Не из недоверия. Просто чтобы мы оба знали: этот разговор заканчивается не словами «забыли», а последним выполненным обещанием. Потом убрала деньги и спросила:
— Есть будешь?
— Буду. Я сегодня с утра только бутерброд.
Я поставила перед ним тарелку. Он начал рассказывать про трудную работу, которую ему наконец разрешили делать самому. Я понимала не всё, зато больше не приходилось притворяться, будто мне интересны выдуманные зачёты.
