— Я останусь, только ты не плачь, — сказал Миша.
Ему было четырнадцать. Он стоял посреди моей прихожей в куртке, с телефоном в руке, и выглядел как взрослый человек, которому срочно нужно уладить чужое настроение. А я действительно собиралась заплакать. Я купила новую раскладушку. Хорошую, широкую, с матрасом. Старую Миша перерос, на ней у него ноги упирались в железную перекладину. Мы вместе выбирали по картинкам, он сказал: «Эта нормальная», — и я решила, что теперь он снова будет часто оставаться у меня на выходные.
Но в пятницу он захотел домой. Там друзья собирались играть, мама обещала заказать пиццу, а у меня был приготовлен его любимый суп, чистая постель и два дня, которые я уже мысленно отдала ему целиком.
— Я специально покупала, — сказала я. — Ты же раньше любил у бабушки.
Миша вздохнул.
— Любил. И сейчас люблю. Просто сегодня не хочу.
Я отвернулась к шкафу, начала поправлять шарфы, чтобы он не видел лица. Тогда и услышала: «Я останусь, только ты не плачь». Эти слова были моими. Я часто говорила дочери: не расстраивайся, я приеду. Мужу, когда мы ещё жили вместе: ладно, сделаю, только не сердись. Маме много лет назад: хорошо, останусь, не плачь. Я прекрасно знала, как звучит согласие, в котором нет желания. И всё равно чуть не обрадовалась ему из уст внука.
Мне шестьдесят два. После развода прошло девять лет. Работа, подруги, дом — всё постепенно устроилось. Миша был моей большой радостью. Я забирала его из сада, водила на занятия, знала, какие яблоки он ест, а какие считает слишком кислым наказанием. У нас были свои шутки, свои маршруты, свои маленькие тайны вроде лишнего мороженого, о котором мама и так догадывалась. Потом он вырос. Стал выше меня, начал говорить ниже голосом, всё чаще отвечал «потом». Я понимала, что это нормально. Только дома от этого не становилось тише по-приятному. Становилось пусто.
Я начала звонить чаще. Если он долго не отвечал, писала: «Бабушку совсем забыл». Если отменял встречу: «Понятно, у всех свои дела». Иногда говорила дочери, что она могла бы напомнить сыну про меня. Мне казалось, это обычные слова близкого человека. Не требование, не упрёк, просто тоска. Теперь тоска стояла передо мной в подростковой куртке и обещала отменить собственный вечер, чтобы я перестала грустить.
— Нет, Миш, — сказала я. — Иди домой.
Он не поверил.
— Ты обиделась?
— Обиделась немного. Но это я сама разберусь. Ты не должен оставаться из-за этого.
Голос у меня дрожал. Получилось не так спокойно, как хотелось. Миша подошёл, обнял меня одной рукой. Я поцеловала его в щёку, отпустила и не стала в последний момент спрашивать, может, всё-таки поест. Когда дверь закрылась, я села на новую раскладушку. Матрас оказался удобный. Деньги не были потрачены зря. Это почему-то особенно больно чувствовалось: вещь была хорошая, просто не могла купить мне прежний возраст внука. Позвонила дочь.
— Миша пришёл. Сказал, ты расстроилась.
Я ждала, что она начнёт защищать сына. Подготовила возражения. Но дочь спросила:
— Мам, тебе сейчас очень одиноко?
И я заплакала уже по-настоящему. Не для того, чтобы кто-то вернулся. Просто потому, что вопрос попал точно. Она слушала. Я говорила, что скучаю по маленькому Мише, что раньше знала, зачем встаю в субботу, что иногда весь вечер жду сообщения и сама себе за это противна.
— Ты ему много рассказываешь про то, как тебе плохо, — сказала дочь осторожно.
— Я не жалуюсь. Мы просто разговариваем.
— Он думает, что должен тебя развлекать. Недавно спросил, можно ли мне звонить тебе чаще, чтобы ему не было стыдно идти к друзьям.
Я закрыла глаза. Вспомнила, как рассказывала Мише, что его дед снова не ответил на сообщение. Как говорила, что подруга забыла позвать меня в театр. Как шутила: «Ты у меня единственный мужчина, который не подводит». Мне казалось, это ласково. Ребёнок, оказывается, услышал должность.
— Я не хотела, — сказала я.
— Я знаю. Но он очень тебя любит и всё принимает всерьёз.
Мы договорились, что я поговорю с ним сама. Не стану через дочь передавать, что бабушка не обижается. Не попрошу её заставлять его приезжать.
В воскресенье я написала Мише: «Миш, я в пятницу была неправа. Позвони, когда сможешь.» Он позвонил сразу. Видимо, тоже ходил с этим разговором внутри.
— Ба, всё нормально.
— Не совсем. Я слишком часто говорила, что ты меня забыл. Это неправда. У тебя просто своя жизнь.
Он молчал.
— И зря я сказала, что ты у меня единственный мужчина. Глупость сказала. Тебе четырнадцать, а я на тебя навалила свои обиды.
Миша выдохнул в трубку. Я услышала этот выдох и поняла, сколько слов он удерживал, чтобы меня не ранить.
— Я всё равно буду приходить, — сказал он.
— Я буду рада. Только давай договариваться, а не считать, что каждая суббота моя.
В следующую субботу я ничего для него не приготовила. Потом всё-таки купила вафли. Положила в шкаф, рассердилась на себя: опять жду. Через час достала пачку и открыла. Я их тоже люблю, просто давно не ела без внука. Легче сразу не стало. Миша присылал короткие сообщения, я отвечала и смотрела, не появится ли ещё что-нибудь. Однажды он не ответил до вечера, и я позвонила дочери. Она сказала, что сын у друга, всё в порядке. По голосу слышала: Аня ждёт, начну ли я жаловаться. Я спросила, как у неё на работе. Мы поговорили о другом.
Самые трудные были вечера, о которых нечего рассказывать. Убрала, сходила в магазин, посмотрела передачу. Подруга предлагала занятия, дочь — чаще приезжать к ним. Я пару раз сходила с подругой гулять, но не стала человеком, у которого теперь каждую минуту интересная жизнь. Иногда скучала. Иногда просто сидела одна и не звонила Мише, потому что знала: он не должен каждый раз это исправлять.
Через две недели он зашёл после занятий. Сказал, что на час. Я поставила суп, он быстро поел, заговорил про какую-то игру. Я почти ничего не поняла, но слушала. Потом он заметил часы и стал собираться.
— Уже? — вырвалось у меня.
Миша замер с рюкзаком. На секунду стал тем мальчиком из прихожей, который готов остаться, лишь бы бабушка не плакала.
— Я забыла, что на час, — сказала я. — Иди. Вафли возьмёшь?
Он взял. У двери увидел сложенную раскладушку.
— Ты не сдала?
— Нет. Удобная. Гости бывают.
Гостей на ней ещё не было. Я и сама только один раз прилегла с книгой. Не стала врать, что очередь из знакомых ждёт переночевать, и тем более говорить, что всё равно храню для него.
Через месяц приехала племянница по работе. Осталась на два дня, выспалась на раскладушке, похвалила матрас. Мы проговорили первый вечер до ночи. Я рассказывала ей про Мишу, потом поняла, что опять подробно обсуждаю чужую жизнь вместо своей. Племянница спросила, не собираюсь ли я менять работу. Я удивилась: давно никто не спрашивал о том, что у меня может быть впереди, кроме очередного внукового класса.
После её отъезда мне было пусто ещё пару дней. Я позвонила ей, поблагодарила за приезд. Не сказала, что теперь без неё грустно. Спросила, как добралась. Она рассказала и обещала прислать фотографию кота, с которым познакомилась в дороге.
Однажды внук всё-таки остался ночевать. Сам позвонил: родители уехали к знакомым, дома скучно, можно к бабушке? Я сказала, что вечером у меня встреча с подругой, вернусь к восьми. Раньше немедленно отменила бы встречу. В тот раз не отменила. Миша пришёл позже. Мы сделали бутерброды, долго разговаривали, потом каждый занялся своим. Он сидел в телефоне, я читала. Несколько лет назад я бы обиделась: приехал к бабушке и опять экран. Теперь понимала, что человеку может быть хорошо рядом, даже если он не развлекает меня каждую минуту. Перед сном он помог разложить кровать. Лёг, вытянул ноги и сказал:
— Нормальная. Не зря купили.
— Я знаю.
Утром он спал дольше меня. Я поставила чайник, достала чашку, посмотрела на дверь комнаты. Очень хотелось разбудить и успеть провести вместе побольше времени. Я закрыла дверь потише. Когда Миша вышел, сонный, с примятыми волосами, первым делом спросил, что у меня сегодня в планах.
— В библиотеку пойду. Потом за продуктами.
— Давай я сумку донесу.
Я улыбнулась.
— Давай. Если тебе удобно.
Он пожал плечами, как взрослые мальчики прячут нежность.
— Удобно, ба. Я же сам предложил.
