В спортзале стоял оглушительный шум.
Ученики кричали, смеялись и переговаривались, тесно окружив происходящее. Почти у каждого в руках был телефон — никто не хотел пропустить зрелище.
В центре круга стояла Аня.
Невысокая, в слишком большой толстовке, с опущенными плечами. Она всегда сидела на задней парте, не вступала в конфликты и старалась оставаться незаметной.
О ней почти никто ничего не знал, сегодня это сыграло против нее.
Перед Аней стоял Димка — капитан школьной команды и любимец тренеров. Одноклассники старались держаться от него подальше, потому что знали: связываться с ним опасно.
На уроке Аня быстро и правильно ответила на вопрос учителя. Димка в это время стоял у доски и не мог сказать ни слова.
Класс засмеялся, и он этого не простил.
Теперь Димка возвышался над Аней, глядя на нее сверху вниз.
— Значит, умница решила поумничать? — громко спросил он, чтобы слышали все. — Выставила меня идиотом перед классом?
— Я просто ответила на вопрос учителя, — тихо сказала Аня.
По залу снова прокатился смех, и Димка шагнул ближе.
— Ты прекрасно знала, что делаешь. Теперь будешь извиняться.
Он навис над ней, словно стена.
— На колени, — холодно приказал Димка. — И проси прощения.
Вокруг раздался одобрительный ропот. Кто-то уже улыбался, предвкушая, как тихая девочка расплачется или убежит.
Телефоны поднялись выше, все ждали, что Аня испугается. Но она медленно подняла голову и посмотрела на Димку. Без слез. Без паники. Без единого движения, которое выдавало бы страх.
Затем Аня достала из кармана телефон. В зале стало тише. Она нашла нужный номер и нажала на вызов.
Димка нахмурился.
Аня поднесла телефон к уху и спокойно сказала:
— Пап, ты сейчас занят?
По спортзалу прошел растерянный шепот, а через секунду все заметили, как изменилось лицо Димки, когда он услышал голос человека на другом конце провода....
Голос был громкий, привыкший перекрикивать зал.
— Аня? Ты где?
Димка слышал этот голос шесть раз в неделю. На разминке, на растяжке, на разборе игры с «Политехом». Он слышал его так часто, что узнал бы из любого угла школы.
— Я в маленьком зале, — сказала Аня в трубку. — Тут Дима хочет, чтобы я встала на колени и попросила прощения.
В трубке стало тихо.
— Никуда не уходи, — сказал голос.
Аня опустила телефон и убрала его в карман толстовки. Руки у нее дрожали, но этого никто не увидел, потому что рукава были длинные.
— Ты чего сейчас сделала? — спросил Димка.
Он спросил тихо, не для зала.
— Позвонила папе.
Кто-то у шведской стенки сказал: «Это же Витальич». Сказал негромко, но услышали все. Телефоны начали опускаться сами, без команды.
Сергей Витальевич вошел через полминуты. Не побежал, не влетел, просто вошел, как заходил на тренировку — в синих штанах с белой полосой, со свистком на шнурке. Посмотрел на круг, на Аню в центре, на Димку рядом с ней.
— Телефоны в карманы, — сказал он. — Все. Быстро.
Двадцать человек начали разглядывать пол.
— Лапин, жди меня в коридоре у тренерской. Остальные — освободили зал. У меня через десять минут пятый класс.
Никто не спорил. Мимо Ани прошли одноклассники, и она впервые за полгода почувствовала, что на нее смотрят все сразу.
— Толстовку поправь, — сказал ей отец, когда проходил мимо. — Пойдем.
В тренерской пахло мазью и старой формой. Аня села на стул у стола, где под стеклом лежали таблицы игр. Отец налил ей воды из графина и поставил кружку рядом.
— Он тебя трогал?
— Нет.
— Точно?
— Точно. Он просто говорил.
Отец сел напротив, положил руки на колени. Свисток болтался у него между пальцами.
— Мы с тобой договаривались, — сказал он.
— Я знаю.
— В сентябре ты мне сказала: не надо, чтобы знали. Я не подходил к тебе в коридоре. Я тебя ни разу по имени при классе не назвал. Полгода.
— Я не собиралась звонить, — сказала Аня. — Я стояла и думала, что можно сделать. Убежать — они догонят. Встать на колени — я не встану. Больше ничего не было.
Она сделала два глотка и поставила кружку.
— Теперь они все знают, — сказала она.
— Теперь знают.
— Пап, а можно, чтобы ты ничего не делал?
Отец посмотрел на нее. За стеной уже шумели пятиклашки.
— Нельзя, — сказал он. — Там человек двадцать с телефонами стояло. Это уже не наше с тобой дело.
К вечеру видео было в трех школьных чатах и в одном родительском. На нем плохо слышно, что говорит Димка, зато отлично слышно, как Аня спрашивает: «Пап, ты сейчас занят?» — и как в зале становится тихо.
Ирина Павловна вызвала их обоих на следующее утро, до уроков. Аня сидела в приемной и смотрела, как секретарь Наталья Юрьевна протирает фикус.
— Титова, зайди, — сказала директор.
В кабинете уже был отец.
— Аня, я хочу понять одну вещь, — сказала Ирина Павловна. — У нас в школе есть я, есть социальный педагог, есть Марина Львовна, твой классный руководитель. До тренерской ты дошла бы за минуту.
— Я в кругу стояла, — сказала Аня. — Не дошла бы.
— Ты могла крикнуть.
— Я могла, — согласилась Аня.
Ирина Павловна помолчала.
— Хорошо. Претензий к тебе нет. Но ты понимаешь, во что это превратилось? У меня с семи утра три звонка и одно письмо. Все спрашивают, что за девочка звонит тренеру «пап».
— Титова — фамилия матери, — сказал Сергей Витальевич. — В журнале она Титова. Я это не скрывал, меня никто не спрашивал.
— Я не вас обвиняю, Сергей Витальевич. Я вам объясняю, в каком месте мы оказались. Через двенадцать дней полуфинал. Лапин — основной. И весь город будет писать, что тренер разбирается с детьми, которые обидели его дочь.
— Пусть пишут.
— Вы меня очень слушаете, — сказала директор.
Совет профилактики назначили на понедельник. Родителей Лапина пригласили повесткой, как положено. А во вторник на тренировке Сергей Витальевич собрал команду у скамейки и прочитал список на полуфинал.
Фамилии Лапина в нем не было.
— Витальич, — сказал Димка.
— Список висит в раздевалке. Вопросы после тренировки.
— Вопрос сейчас. Меня за что?
Отец свернул листок.
— За малый зал.
— Я ее пальцем не тронул.
— Я знаю.
— Тогда за что?
— Ты собрал двадцать человек, чтобы поставить на колени девочку, которая тебе ничего не сделала, — сказал Сергей Витальевич. — Мне не нужен на площадке человек, который так понимает силу. До лета тренируйся, в заявку не поставлю.
— Это из-за того, что она ваша дочь.
— Это тоже, — сказал отец. — Разминка. Три круга.
Димка постоял и пошел на разминку. Он бегал все три круга и не смотрел ни на кого.
Про просмотр никто не сказал вслух, но все знали: на полуфинал в субботу ехал тренер из училища олимпийского резерва, и ехал он смотреть Лапина. Письмо в училище зимой писал сам Гуров.
Через день Аню в школе перестали не замечать.
Ее не били, не толкали и не трогали. С ней просто начали разговаривать — и это оказалось хуже.
На третьем уроке к ней подсел Костя Резник, разыгрывающий, который весь год сидел через ряд.
— Слушай, — сказал он. — Ты же понимаешь, что мы без Лапина сливаем.
— Я в баскетболе не разбираюсь.
— Я объясню. Лапин — двадцать очков за игру. Без него мы играем впятером против шестерых. — Он поправил пенал. — Ты можешь с отцом поговорить?
— Нет.
— Почему?
— Потому что тогда все будут ходить и просить со мной поговорить с отцом, — сказала Аня. — У меня это уже было. В сентябре, три дня. Мне хватило.
Костя посмотрел на нее так, как будто она сказала что-то на другом языке.
— Ты обиделась, я понял.
— Костя, отойди, пожалуйста.
Он отошел. К концу недели в классе сложилось твердое мнение: Лапин мразь, но Титова нажаловалась папе и из-за нее весь полуфинал. Оба пункта держались в голове у людей одновременно и друг другу не мешали.
В пятницу вечером в дверь позвонили. Аня открыла и увидела женщину в пуховике, с пакетом в руке. Женщину она узнала: та приходила на школьные игры и громче всех кричала с трибуны.
— Отец дома?
— Проходите, — сказал из коридора Сергей Витальевич.
Лариса, мать Димки, разуваться не стала, встала на коврик. Пакет с коробкой конфет поставила на тумбу и больше к нему не прикасалась.
— Сергей Витальевич, я не скандалить. Я к вам как к нормальному человеку.
— Говорите.
— Он неправ. Я ему все сказала, отец ему тоже сказал, по-своему. — Она поморщилась. — Только вы его с полуфинала сняли, а туда человек из училища едет. Ему в июне документы подавать. Он, кроме мяча, ничего не умеет, у него по алгебре два.
— Я его из секции не выгнал.
— А толку-то. Просмотр один.
— Лариса Викторовна, а вы дома его как слушаете? — спросил отец. — Он в зале говорил ровно теми словами, какими с кем-то дома говорят.
Женщина помолчала.
— Это вы про Олега, — сказала она. — Ну да. Олег так говорит. И со мной так говорит. Я что, теперь ребенка должна?..
Она не закончила и посмотрела на Аню, стоявшую в дверях комнаты.
— Ты меня извини, девочка, — сказала она. — Я правда тебя не знала. У нас полгорода детей, всех не упомнишь.
— Ничего, — сказала Аня.
— Он тебе извинится. Я его приведу.
— Не надо, — сказала Аня.
— Как не надо?
— Не надо приводить. Я не хочу, чтобы это опять было при всех.
Лариса ушла, конфеты оставила. Отец выставил коробку на площадку и вернулся.
— Зря, — сказала Аня. — Она их купила.
— Знаю, — сказал он.
В понедельник был совет профилактики. Димку поставили на внутришкольный учет, с родителями подписали какие-то бумаги, Аню попросили написать объяснительную. Она написала восемь строк: где стояла, что услышал зал, кому позвонила. Слово «унизить» не написала, потому что не была уверена, что его нужно писать в школьную бумагу.
А в среду в школу приехала проверка из управления образования. Отец Димки, Олег, написал жалобу: тренер Гуров использует должность в личных целях, снял единолично спортсмена из мести за семейный конфликт, тем самым нарушая интересы ребенка и школы.
Формально он был не совсем не прав, и это оказалось самое неприятное.
Аню вызвали с биологии в кабинет социального педагога. Женщина из управления, лет пятидесяти, в сером, спросила спокойно:
— Скажи, отец обсуждал с тобой состав команды?
— Нет.
— Он говорил, что кого-то наказал за тебя?
— Он сказал, что снял Лапина за малый зал.
— А ты просила?
— Я просила не вмешиваться, — сказала Аня.
Женщина записала это. Записала ровно так, как Аня сказала, и Аня поняла по ее лицу, что эта фраза будет работать не в ту сторону, в которую хотелось.
Вечером отец долго мыл одну и ту же кастрюлю. Потом сел за стол и открыл ноутбук, но ничего в нем не делал.
— Мне объявят замечание, — сказал он. — Не за Лапина. За то, что снял его сам, без комиссии, приказом на коленке. Стимулирующие за квартал срежут.
— Сильно?
— Тысяч девять.
Аня села напротив.
— И еще, — сказал он. — Я ставлю Лапина на полуфинал.
Она сначала не поняла.
— Зачем?
— Потому что без него мы не выйдем из полуфинала, а мне этот выход нужен и школе нужен. Потому что проверка будет висеть на школе до конца года. Потому что просмотр у мальчишки один, и я сам этот просмотр выпросил.
— То есть ты его снял, а теперь поставил.
— Да.
— А я? — спросила Аня.
Отец не ответил сразу, и это было хуже, чем если бы он ответил.
— Ты в безопасности, — сказал он. — К тебе никто не подойдет. Это я гарантирую.
— Меня не в безопасности надо было держать, — сказала Аня. — Меня не надо было ни в чем держать. Я тебя один раз в жизни позвала, и ты приехал за минуту, а через неделю обменял это на полуфинал.
— Аня.
— Я не кричу.
Она встала, отнесла свою тарелку в раковину и включила воду. Потом выключила и ушла в комнату. Через стенку было слышно, как отец опять открывает и закрывает ноутбук.
Фамилию Лапина в список вписали ручкой, снизу, после всех. Так она и висела в раздевалке до субботы.
Полуфинал играли в четвертой школе, в чужом зале с гулким потолком. Аня не пошла. Она сидела дома, делала геометрию и в половине шестого посмотрела в чат класса.
Проиграли четыре очка. Лапин набрал девятнадцать и не забил два штрафных за сорок секунд до конца.
Отец вернулся в девять, повесил куртку, сел на табуретку в коридоре и посидел так, не снимая кроссовок.
— Приехал тот, из училища? — спросила Аня.
— Приехал.
— И как?
— Сказал, что посмотрит его летом на сборе. Это значит «может быть».
Он развязал шнурки.
— Ты ешь?
— Ела.
В понедельник в коридоре у столовой Димка пошел ей навстречу. Народу было много, все шли на второй этаж, и остановился он не перед ней, а сбоку, у окна.
— Я не знал, что он твой отец, — сказал он.
— Это ничего бы не изменило.
— Изменило бы, — сказал Димка.
Он сказал это без вызова, как факт, и от этого стало противнее всего.
— Мать говорит, я должен извиниться.
— Ты не должен.
— Извини, — сказал он все равно. — За зал.
— Ладно, — сказала Аня.
Они постояли секунды три, и он пошел дальше. Больше он с ней за весь остаток года не разговаривал, и она про это не жалела.
В апреле позвонила мама.
Она звонила по воскресеньям, обычно в час, когда младший спал. В этот раз позвонила в среду.
— Мне Ольга Петровна все рассказала, — сказала мама. — Мне, значит, чужая женщина рассказывает, а ты молчишь два месяца.
— Там нечего рассказывать.
— Тебя в школе поставили перед всеми, и это «нечего рассказывать»? Аня, собирайся. Летом переезжаешь ко мне. В одиннадцатый пойдешь здесь, в двадцать восьмую, там сильная математика.
— Мам, у тебя однушка.
— Поставим тебе перегородку. Витя сделает.
— И Даня по ночам кричит.
— Даня через год не будет кричать.
Аня стояла у окна на кухне и ковыряла ногтем краску на подоконнике.
— Я не поеду, — сказала она.
— Потому что там отец? Он тебя, между нами, очень уж защитил.
— Он приехал, — сказала Аня. — Он один приехал за минуту. Мам, я не хочу про это спорить.
Она сказала это спокойно и сама удивилась, что получилось спокойно.
Городскую олимпиаду по математике проводили в третьей школе в последнюю субботу апреля. Аню записала Марина Львовна, но заявку Аня в этот раз не стала перекладывать на потом и подписала сама, своей фамилией, у себя за задней партой.
Утром отец достал ключи от машины.
— Отвезу.
— Я на автобусе.
— Аня, там до третьей школы двадцать минут пешком от остановки.
— Я знаю, — сказала она. — Я посмотрела.
Он положил ключи на тумбу. Постоял.
— Во сколько закончится?
— В два.
— Я подъеду к двум.
— Не подъезжай, — сказала Аня. — Пап, не надо. Меня там никто не знает.
Отец посмотрел на нее, потом кивнул, будто согласился с чем-то, чего она не говорила.
— Ручку возьми нормальную, — сказал он. — Не эту, она мажет.
Аня взяла другую ручку, надела кроссовки и вышла. На лестничной площадке было прохладно, пахло чьей-то краской. Она сбежала вниз через две ступеньки и успела на автобус, который стоял на остановке с открытыми дверями.
