Я любила её больше жизни, а мужа, Виктора, считала строгим, но справедливым человеком. Пока однажды не вернулась из трёхдневной командировки.
Комната Лизы была пуста. Исчезли одежда, фотографии, любимые книги. Виктор спокойно пил чай и, даже не подняв глаз, произнёс:
— Я выставил её за дверь. Восемнадцать лет — пусть учится жить сама.
Я бросилась искать дочь. Обзвонила друзей, больницы, вокзалы, написала заявление в полицию. Но целый год не получила ни одной весточки. А потом в дверь постучали. На пороге стояла исхудавшая Лиза с новорождённым на руках. Она дрожала от холода, посмотрела мне в глаза и прошептала:
— Мам... только не говори Виктору, что я здесь. Если он узнает... мы с малышом снова окажемся в опасности...
Я втянула её в прихожую и закрыла дверь на оба замка. Первое, о чём я подумала, — не о том, что она жива, не о том, где она была, а о часах на кухне. Половина девятого. Виктор ушёл в ночную в семь, вернётся к девяти утра. У меня была ночь.
Ребёнка звали Тимофей. Полтора месяца, красное сморщенное лицо, кулаки у щёк. Я развернула одеяло на кухонном столе, потому что больше нигде не было света, и руки у меня работали сами: вода, полотенце, чистая наволочка вместо пелёнки. Лиза стояла рядом в чужом пуховике с оторванной петлёй и говорила, говорила, и я половину не слышала.
— Ты почему не позвонила? — спросила я наконец. — Год, Лиз. Я в полицию ходила.
Она полезла в карман, достала телефон с треснувшим стеклом и молча ткнула мне в лицо экран.
Это была переписка с моим номером. Со старым, который я поменяла позапрошлой весной, когда перешла в другую сеть аптек и рабочая симка стала заодно и личной. Двадцать три сообщения от неё. «Мам, ответь». «Мам, мне негде жить». «Мам, я беременна». И ответы. Короткие, по два-три слова. «Ты сделала свой выбор». «Не пиши сюда». «У меня есть муж, и я его поддерживаю».
Я пошла в комнату, выдвинула нижний ящик комода и достала оттуда свой старый телефон. Он был заряжен на две трети. Мёртвый аппарат, который лежал в ящике полтора года, был аккуратно заряжен.
Я держала его в руке и не могла сообразить, что мне с ним делать. Положить обратно. Разбить. Показать Лизе. Она уже увидела и отвернулась к окну.
— Значит, ты не знала, — сказала она без всякого облегчения, как будто ей сообщили ненужную мелочь.
Дальше был долгий разговор на кухне, и в нём не было ни одного места, где я выглядела бы хорошо. Она уехала тогда не в никуда. Она уехала к Кириллу, в Рыбинск, на Волочаевскую, в комнату при частном доме с газовым котлом, который надо разжигать спичкой. Кирилл старше её на шесть лет, работает в шиномонтаже, зимой работы мало. Виктор действительно сказал ей собирать вещи, но правда была чуть хуже и чуть сложнее: она и так собиралась, а он просто добавил, что обратной дороги нет и что я с этим согласна.
— Почему ты не пришла ко мне на работу? — спросила я. — Ты знаешь, где я сижу. Ты знаешь график.
— Я приходила, — сказала она. — В феврале. Стояла у аптеки на Свободе, с животом, в этом же пуховике. Посмотрела на тебя через витрину и ушла.
Я молчала.
— А потом приехал он.
Виктор нашёл их в феврале. Как — она не знала; думала, через Настю, Лизину подругу, у которой мать работает в рыбинской поликлинике. Он приехал в субботу, вошёл в комнату, ничего не разбил и не поднял голоса. Посмотрел на котёл, на матрас на полу, на Кирилла в трениках. Потом положил на подоконник конверт и сказал ровно две вещи: что этих денег хватит до родов и что если он ещё раз увидит ребёнка в таких условиях, то напишет в опеку и мальчика заберут.
— Он так и сказал? Заберут?
— Он сказал: «Тебе его не оставят». — Лиза потёрла лоб ладонью, как в детстве, когда врала или боялась. — Мам, я взяла деньги.
Вот тут я и совершила первую глупость за ту ночь. Я спросила:
— Взяла?
Одно слово, но она услышала в нём всё, что я не собиралась говорить. Она встала, начала запихивать в пакет мокрое полотенце, и мне пришлось её усаживать обратно, и я так и не сказала «прости», потому что мне казалось, что сейчас не время, что сейчас надо решать.
Решала я до четырёх утра. План был простой и вполне разумный: утром я отвожу их к Гале, у неё пустая однушка матери в Дядькове, там они живут неделю, я снимаю нормальное жильё, беру отпуск за свой счёт, и дальше мы разбираемся спокойно. Я даже написала Гале сообщение, но не отправила, потому что было четыре утра.
А в девять пришёл Виктор.
Я слышала, как он снимает ботинки, как ставит термос в раковину. Он всегда ставит термос в раковину, чтобы я его вымыла. И я, вместо того чтобы молчать, вместо того чтобы дождаться, пока он ляжет спать, и увезти их, — я сидела на кухне со старым телефоном на столе, экраном вверх.
Он вошёл, посмотрел на телефон и не стал делать вид, что не понимает.
— Она у тебя? — спросил он.
— Ты отвечал ей от моего имени.
— Отвечал. — Виктор налил воды, выпил стоя. Лицо у него после смены всегда серое, с въевшейся под ноздрями чернотой. — Ир, ты бы её вернула через неделю. Через неделю она бы сидела в её комнате, а этот бы приезжал по выходным и жрал наши котлеты. Я знаю, как это бывает. У меня перед глазами Ленка с третьего этажа, у неё зятю сорок два, и он до сих пор ищет себя.
— Ей было восемнадцать.
— Мне было семнадцать, когда меня отчим за дверь поставил. — Он сказал это без надрыва, как аргумент из справочника. — И ничего. Через год я жил в общаге и работал.
— Ты пугал её опекой.
— Я хотел, чтобы она оттуда ушла. — Он поставил стакан. — Я не в опеку собирался. Я хотел, чтобы она испугалась и ушла. Она не ушла.
Я не помню, что говорила дальше. Помню, что говорила громко и много и что почти всё было правдой, а толку от этого не было никакого. Он не оправдывался и не отступал. Он стоял, привалившись к косяку, и ждал, когда я закончу, как ждут конца дождя.
И в какой-то момент я услышала, что Тима плачет.
Плач шёл не из комнаты. Он шёл с лестницы, из-за входной двери, глухо, вниз по этажам.
Я выскочила в подъезд в тапках. Внизу хлопнула дверь. Я догнала их уже у арки — Лиза шла быстро, боком, прижимая переноску к груди, пакет бил её по ноге. Я схватилась за ручку пакета.
— Ты обещала, — сказала она. Не крикнула. Сказала так, как говорят кассиру, что не хватает сдачи. — Ты одну ночь не смогла.
— Лиз, я всё делаю, я уже...
— Отпусти.
Я отпустила. Вот это я себе не могу простить до сих пор — не то, что сорвалась на кухне, а то, что разжала пальцы. Я стояла в мокрых тапках на асфальте, октябрь, восемь градусов, и смотрела, как моя дочь с внуком уходит в сторону остановки.
Два дня телефон молчал. На третий пришло сообщение с незнакомого номера: «Мы в порядке. Не ищи, пожалуйста». И всё.
В понедельник я отпросилась и поехала в Рыбинск. Волочаевскую я нашла быстро, дом — не сразу: комната была во флигеле, вход со двора, дорожка выложена битым кирпичом.
Открыл Кирилл. Я представляла его себе крупнее. Невысокий, с обветренными красными руками, в свитере, растянутом на локтях. Он посмотрел на меня и сразу понял, кто я, — видимо, я похожа на Лизу больше, чем думаю.
— Проходите, — сказал он. — Только не орите, он спит.
В комнате было чисто и очень тесно. Кроватка стояла впритык к столу, на верёвке сохло бельё, котёл гудел. Лиза сидела на кровати с ногами и не встала.
— Я подаю на развод, — сказала я с порога. — Квартиру будем делить. Я сниму жильё, вы переедете ко мне.
— Ты год ничего не замечала, — ответила Лиза.
Это было нечестно и абсолютно справедливо одновременно. Я жила с человеком, который держал в комоде заряженный телефон, и не замечала. Я слушала, как он объясняет мне, что дочь «сама так решила», и мне было удобно в это верить, потому что иначе надо было что-то ломать.
— Я замечу теперь, — сказала я. — Собирайся. Только... — И тут я это произнесла. — Только без него. Кирилл пусть решает свои дела сам.
Кирилл вышел в сени, деликатно, будто ему надо было что-то поправить в котле.
— Ты сейчас говоришь его словами, — сказала Лиза. — Один в один. Он тоже сначала «я тебе помогу», а потом «только вот так».
Я уехала одна. Всю дорогу до Ярославля я мысленно продолжала спор и во всех вариантах выигрывала, а к дому подъехала с полным пониманием, что проиграла.
Дальше я стала делать дела, потому что говорить было нечего. Заявление в суд. Оценка квартиры. Виктор, надо отдать ему должное, не устраивал войны: он сразу сказал, что делить будем пополам, что квартиру продаём, и вёл себя на удивление корректно, только перестал со мной здороваться по утрам. Он спал в маленькой комнате, той самой, из которой год назад исчезли Лизины книжки, и я каждый раз, проходя мимо, чувствовала одно и то же тупое раздражение.
На работе я попросила перевести меня с городского куста на северный — Рыбинск, Тутаев, Углич. Это минус надбавка и плюс триста километров в неделю, но зато я оказывалась в Рыбинске каждый вторник и четверг.
По вторникам я привозила памперсы, смесь, банку с супом, стояла в дверях пятнадцать минут и уезжала. Лиза меня не выгоняла, но и не разговаривала. Тима к декабрю выправился, стал белобрысым и тяжёлым. Кирилл в мои приезды обычно уходил курить во двор.
А в декабре я поехала к нему на шиномонтаж.
Я заранее знала, что делаю плохо. Я знала это, когда клала деньги в конверт, и когда искала его смену, и когда ждала в гараже, пока он докрутит колесо. Я всё равно поехала. Я говорила себе: она не уходит от него из упрямства, назло мне; убери его — и всё встанет на место.
— Кирилл, — сказала я, — тебе двадцать пять. У тебя вся жизнь впереди. Здесь денег на первое время. Съезди куда-нибудь, в Питер, устройся, поживи для себя.
Он вытер руки об тряпку, очень долго вытирал.
— Я вам не мешаю, — сказал он. — Я ей не мешаю.
— Я не про мешать.
— Понял, — сказал он. — Оставьте.
Он взял конверт. Я уехала почти счастливая, честное слово.
Через четыре дня Лиза мне позвонила первый раз за два месяца.
— Кирилл купил стиральную машину, — сказала она. — И кроватку нормальную, с бортиком. И сказал, откуда деньги.
Я стояла в аптеке в Тутаеве, между стеллажом и кассой, и слушала гудки после того, как она положила трубку.
Он не уехал. Он не вернул конверт. Он потратил его на её ребёнка и сразу ей всё рассказал — и я до сих пор не знаю, как правильно это назвать. Но получилось, что человек, которого я мысленно вычеркнула как проблему, оказался единственным, кто в той истории повёл себя открыто.
Лиза не отвечала три недели. Я не приезжала — я поняла, что если сейчас притащусь с супом, это будет ещё одна попытка купить, только продуктами. Я написала ей длинное сообщение, где объясняла про Виктора, про телефон, про то, что боялась повторения, и что боялась за Тиму, и что она моя дочь. Перечитала, стёрла. Написала: «Я была неправа с Кириллом. Больше не буду лезть». Отправила.
Она ответила через два дня одним словом: «Ок».
В январе продали квартиру. Виктор приехал в мою съёмную однушку на Тутаевском с папкой документов — надо было подписать что-то по счетам за коммуналку, чтобы закрыть хвосты. Он огляделся: обои в цветочек, диван, микроволновка на подоконнике.
— Нормально, — сказал он. — Тесно.
— Мне хватает.
Он положил на стол ещё один конверт.
— Это ребёнку. Не ей, ребёнку.
Я взяла. Могла бы не брать, могла бы сказать что-нибудь красивое про то, что нам от него ничего не нужно, и, если честно, мне очень хотелось. Но у меня к тому моменту были аренда, платёж по кредиту за машину и Тима, которому в феврале нужны были ботинки. Я взяла конверт и убрала в ящик стола.
— Ир, — сказал он уже в куртке, — ты так и будешь считать, что я её выгнал?
— Ты её выгнал.
— Она собиралась к нему. Я просто не стал делать вид, что этого нет.
— Ты полтора года отвечал ей от моего имени. — Я не повышала голос, я уже устала повышать голос. — Вот это, Витя, ты сделал сам. Не она.
Он постоял, взявшись за ручку двери, и сказал:
— Я думал, ты через месяц её всё равно найдёшь.
И ушёл. Ни извинений, ни раскаяния. Иногда я думаю, что он до сих пор считает себя правым процентов на восемьдесят — и, что самое противное, в одном он действительно оказался прав: если бы Лиза тогда вернулась домой, ничего бы у неё не изменилось. Только это ничего не оправдывает и никогда не оправдает.
В конце февраля Лиза позвонила сама.
— Мам, — сказала она, — а то, что ты говорила про снять квартиру. Это ещё в силе?
— В силе.
— Только я в Рыбинске останусь. Тут Настя, тут поликлиника, тут я в колледж восстанавливаюсь заочно, у меня три хвоста. — Она помолчала. — И Кирилл будет приходить. Не жить. Приходить. Он ходит на Тиму, он его моет и гуляет с ним, ты знаешь, он лучше меня укладывает.
Я успела за две секунды подумать сразу всё: что она опять наступает на те же грабли, что мне придётся ездить туда до конца жизни, что моих денег на две квартиры хватит впритык, что надо бы поставить хоть какое-нибудь условие, хоть маленькое, хоть одно.
— Хорошо, — сказала я.
Квартиру нашли в марте, на Волжской набережной, в старом доме без лифта, четвёртый этаж, две комнаты, окна во двор. Хозяйка сдала дёшево, потому что там надо было переклеивать обои и в ванной подтекал сифон.
Переезжали в субботу. Кирилл притащил наверх стиральную машину — ту самую, я подставляла ему под ноги табуретку на площадке между этажами, — потом кроватку, потом коробки. Он молчал, я молчала, а Лиза стояла наверху и командовала обоими одинаково неудачно: «Правее! Нет, левее! Мам, ты вообще не туда несёшь».
Тима спал в переноске прямо на полу в пустой комнате, среди пакетов, и ему было всё равно.
Когда занесли последнее, Кирилл потоптался в прихожей, глядя на составленные коробки.
— Я эти вниз снесу? — спросил он у Лизы.
— Снеси, — сказала она. — Мусорка со двора, вторая арка направо.
Он взял сразу четыре, неудобно, стопкой до подбородка, и пошёл вниз, задевая перила. Я хотела сказать, что мог бы взять две и сходить дважды, но промолчала и стала искать в пакете чайник.
