Наша шестнадцатилетняя дочь Майя достигла того возраста, когда семейные каникулы стали казаться невыносимой обязанностью.
Потребовались недели уговоров, обещаний самостоятельности и немало подкупа, чтобы заставить ее поехать с нами на тропический курорт.
Мы с мужем оба подозревали, что это может быть ПОСЛЕДНИЙ семейный отпуск, на который она добровольно поедет с нами.
На третий день Майя встретила парня по имени Лиам возле пляжного павильона.
Он остановился в отеле со своими родителями, и, судя по всему, он казался просто МЕЧТОЙ - тихий, уважительный и невероятно воспитанный.
Он всегда приветствовал нас вежливым «сэр» или «мэм», и его родители были такими же милыми. Мы провели несколько Послеобеденные часы мы проводили, разговаривая с ними у бассейна.
Поэтому, когда Лиам подошел к нам и спросил: «Можно я покатаю Майю на банановой лодке перед закатом?», мы сразу же согласились.
Они надели свои ярко-оранжевые спасательные жилеты, засмеялись, направляясь к воде, и радостно показали нам большой палец вверх.
Прежде чем они поднялись на борт, я сделала последний снимок, как они вдвоем исчезают в сверкающих волнах.
Затем мы с мужем устроились в шезлонгах, ожидая, что они скоро вернутся.
Прошло пятнадцать минут.
Потом тридцать.
Потом сорок пять…
Солнце быстро садилось, окрашивая небо в багровые и темно-фиолетовые оттенки, но участок океана прямо перед нашим курортом был странно ПУСТ.
Внезапно в груди сжалось ужасное чувство.
Я вскочила и начала ходить взад-вперед вдоль берега, отчаянно осматривая волны.
Банановой лодки НЕ БЫЛО.
Нет Майи.
Нет Лиам.
Ничего.
Когда прошло почти час, я окончательно потеряла контроль над собой.
Мой муж бросился к главному офису курорта, требуя, чтобы кто-нибудь сказал нам, ГДЕ наша дочь.
Сотрудники начали бегать туда-сюда, достали телефоны, начали связываться с экстренными службами.
И тут, когда паника достигла своего пика, на пляже появился генеральный менеджер.
Он не смотрел на персонал.
Он не смотрел на других гостей.
Он шел ПРЯМО к нам.
Его лицо было совершенно бледным.
Он остановился перед нами, протянул телефон и заговорил тихим, дрожащим голосом:
«Мне нужно, чтобы вы пошли со мной прямо СЕЙЧАС», - сказал он, - «Вам нужно посмотреть этот ВИДЕОКЛИП...
В кабинете пахло кондиционером и мокрым ковролином. На мониторе был причал, снятый сверху, серый от вечернего света. Мистер Кадир перемотал запись, и мы увидели катер, отходящий от буев, а за ним — жёлто-синий банан с двумя оранжевыми пятнами. Потом он перемотал вперёд. Тот же причал, время внизу экрана — сорок минут спустя. Катер возвращается. Один. За кормой тянется трос, и на конце троса нет ничего.
— Он пришёл в семнадцать пятьдесят две, — сказал Кадир, и голос у него сорвался на середине фразы. — Мой сотрудник записал в журнал, что клиенты сошли на дальнем причале. Мы только сейчас проверили.
Дэн наклонился к экрану так близко, что почти упёрся в него лбом.
— То есть их нет в воде уже час, а вы искали бумажку?
Я не помню точно, что говорила дальше. Помню, что говорила громко, что вышла в холл и там стояли Эбби и Грант, родители Лиама, и Эбби протянула ко мне руку, а я эту руку отбросила. И сказала — при менеджере, при двух администраторах, при чужих людях с чемоданами, — что это их сын всё придумал, что это он подошёл, он предложил, он уговорил мою дочь, а мы, идиоты, разрешили. Эбби ничего не ответила. Грант увёл её к лифту.
Через двадцать минут нас посадили в служебный катер. Море к тому времени стало чёрным, только по гребням шло что-то серебристое, и я поняла, что не понимаю, как в этом вообще можно кого-то увидеть. Прожектор шарил по воде, выхватывал пену, пустой пластиковый ящик, потом опять пену. Дэн держал меня за плечо так, что потом остались следы, и повторял: «У них жилеты. У них жилеты». Я сама фотографировала эти жилеты полтора часа назад.
Их нашли не мы. Нашли на дайверской платформе — квадратный понтон с лесенкой, куда днём привозят группы. От берега это чуть больше двух километров, и течение здесь идёт вдоль косы, так что банан снесло именно туда. Когда наш прожектор лёг на понтон, я увидела сначала сам банан, привязанный ремнём от жилета к скобе, а потом две фигуры, сидящие спиной к спине.
Майя встала первая. Она стояла и смотрела, как мы подходим, и не махала, и не кричала, и лицо у неё было совершенно взрослое и очень злое. Лиам подниматься не стал. Он порезал ногу о ракушки на кромке понтона, когда затаскивал банан, и кровь на мокром пластике выглядела так, что я отвернулась.
На берегу нас ждала половина отеля. Кто-то снимал на телефон. Медсестра увела мальчика в медпункт, Эбби шла рядом и держала его за локоть, Грант нёс его шлёпанцы. Майя пошла за ними, не за нами.
— Ей нужно к врачу, — сказала я.
— Ей нужно, чтобы ты помолчала, — сказал Дэн.
Мы просидели в медпункте до полуночи. У Майи было переохлаждение и обожжённые солнцем плечи, у Лиама — шесть швов и та же самая дрожь. Их напоили сладким чаем и накрыли фольгой, как марафонцев. Мальчик всё пытался объяснить медсестре, что банан нельзя было бросать, потому что это единственное, что видно с воздуха, и что он читал об этом. Медсестра кивала и мерила давление.
Тео я в тот вечер видела один раз. Его вели по служебному коридору двое — начальник охраны и кто-то из водного центра. Он был маленького роста, лет сорока, в форменной рубашке, застёгнутой не на ту пуговицу. Он посмотрел на меня, и я поняла, что он знает, кто я. И что он не отвернулся — вот это я запомнила.
Утром выяснилось главное, и выяснил это не я.
Дэн ушёл в шесть, ничего не сказав, и вернулся к завтраку с мокрыми ногами и с тем выражением, которое у него бывает, когда он разбирает чужую халтуру на работе. Он двадцать лет обслуживает лифтовое оборудование и умеет читать журналы заявок.
— Я был в лодочном сарае, — сказал он. — Там висит папка. Тео дважды писал служебку по буксирному концу и карабину. Один раз в феврале, второй в апреле. Резолюция — «заказано». Ничего не заказано, они ставят перемотанный трос и жмут.
— Ты не имел права туда лезть.
— Ага. И камеру они тоже имели полное право не смотреть час.
Он сел, отодвинул тарелку и рассказал остальное. Он поговорил с Тео через сетку служебного двора, минут пять, пока того не отогнали. Тео сказал ему то, что позже сказал и в протоколе. Что он повёз их за косу, потому что ребята попросили, где нет людей. Что Лиам дал ему деньги — не много, сколько было в кармане плавок, мокрая бумажка. Что трос лопнул или расстегнулся, он не понял, что уже темнело и он смотрел вперёд, что почувствовал только по звуку двигателя, что стало легче. Что он развернулся, походил кругами минут пятнадцать, никого не увидел и испугался. И вместо того, чтобы включить рацию и поднять всех, пошёл к берегу, сказал напарнику, что клиенты сошли на дальнем причале, и ушёл на второй заход искать сам. Один. В сумерках. Сорок минут.
— Он их потерял, — сказала я. — И соврал.
— Да, — сказал Дэн. — И трос ему не меняли полгода. И то, и другое правда одновременно.
Я тогда впервые за сутки заплакала, и, если честно, не от жалости к Тео. От того, что Майя со мной не разговаривала.
Она услышала. В холле, когда я кричала на Эбби, дочь стояла у стойки — её как раз привезли, замотанную в фольгу, и она слышала, как я объясняю чужим людям, что во всём виноват их сын. Она мне об этом сказала ровно одной фразой, у бассейна, не поднимая глаз от телефона:
— Ты уже всё за меня рассказала вчера. Дальше сама.
Днём приехала туристическая полиция, и стало понятно, что мои вчерашние слова никуда не делись. В первом отчёте отеля, который нам дали подписать «для страховой», было написано: гости самовольно инициировали изменение маршрута, несовершеннолетний гость Л. предложил и оплатил отклонение, второй несовершеннолетний гость поддержала. Про трос — ни слова. Про час, которого никто не искал, — ни слова. Зато была ссылка на моё «первичное устное сообщение», где я говорила, что мальчик всё придумал.
Эбби нашла меня сама, у прачечной, куда я относила солёные полотенца, потому что мне надо было куда-то идти. Она держала в руках такую же бумагу.
— Им аннулировали два дня брони, — сказала она. — Нас просят освободить номер завтра. Формулировка — нарушение правил безопасности гостем.
— Это не я написала.
— Это вы сказали. — Она говорила ровно, и от этого было хуже, чем от крика. — Мой сын вытащил вашу дочь на платформу и привязал банан ремнём от собственного жилета, потому что она замёрзла и он отдал ей свой. Он сидел в одном. Я не прошу медаль. Я прошу, чтобы вы не подписывали это.
Я сказала, что ничего пока не подписываю. Это была правда ровно на тот момент.
Вечером нас позвали в кабинет. Кадир был уже другой — выспавшийся, в свежей рубашке, с помощницей, которая делала пометки. Рядом сидел человек из управляющей компании, прилетевший днём, и вот он-то и говорил.
Отель, сказал он, глубоко сожалеет. Отель полностью берёт на себя медицинские расходы, замену билетов, продление проживания, компенсацию морального ущерба, и сумма, которую он назвал, была примерно равна тому, что мы должны банку за кухню и за этот самый отпуск. Отель просит подписать соглашение: стороны признают, что инцидент произошёл вследствие несанкционированного изменения маршрута по инициативе гостей, стороны не имеют претензий, стороны не распространяют информацию, включая социальные сети.
— А трос? — спросил Дэн.
— Оборудование проверяется в плановом порядке, — сказал человек. — Сотрудник, допустивший нарушение регламента, уволен вчера. Он же скрыл происшествие. Это установленный факт.
Мы вышли на террасу, и я сказала Дэну, что надо подписывать.
Я говорила это долго и очень убедительно. Что Майе шестнадцать, что её будут таскать давать показания, что она уже неделю не спит, что кредит, что билеты, что мы всё равно ничего не докажем про папку с заявками, потому что папка их, и завтра в ней будет всё что угодно. Что Тео действительно врал сорок минут. Что мы не следователи и не герои, что мы прилетели на восемь дней и хотим домой.
Дэн слушал, ковырял ногтем краску на перилах и наконец сказал:
— Я ему обещал.
— Кому?
— Тео. Что мы не будем на него всё валить.
— Ты не имел права ничего обещать.
— Не имел, — согласился он. — Но обещал.
Мы поругались там же, на террасе, при официанте, и это была не красивая ссора, а обычная, с перечислением того, кто сколько лет что тянет. Я сказала, что он всю жизнь любит быть правым в чужих делах. Он сказал, что я вчера, в холле, при сорока людях, сдала шестнадцатилетнего пацана, чтобы мне полегчало, и что теперь я хочу сдать его второй раз, но уже за деньги. Я ушла в номер.
Майи там не было.
Она сидела в медпункте, в коридоре, потому что Лиаму меняли повязку. Я села рядом. Между нами лежал её телефон экраном вниз, и она его накрыла ладонью, как будто я собиралась читать.
— Нам предлагают подписать бумагу, — сказала я. — Если подпишем, всё закончится завтра. Полетим домой.
— Что в бумаге?
Я могла сказать по-разному. Я сказала честно, потому что уже один раз соврала себе, будто чужие слова, произнесённые в панике, ничего не весят.
Майя выслушала. Потом сняла ладонь с телефона.
— Мам. Это я попросила отвезти дальше.
Я не сразу поняла.
— Там за косой нет буйков и нет людей, и солнце садится прямо в воду, — сказала она. — Я хотела нормальные кадры. Я ныла. Лиам сказал ему, потому что я его попросила сказать, у меня телефон был в чехле и я боялась вылезать. Деньги дал он, потому что у меня не было. Тео сначала не хотел. Он сказал — только один круг и обратно.
Я сидела и слушала, как за дверью медсестра просит мальчика не наступать на пятку.
— Так что если вы подпишете, что это мы попросили, вы подпишете правду, — сказала Майя. — Только это не вся правда, и я про это скажу, если меня спросят. И меня спросят, я уже записана на завтра, мне вчера дали бумажку.
— Тебя никто не будет допрашивать без нас.
— Я и не собираюсь без вас. Я собираюсь при вас.
Она посмотрела на меня наконец. У неё сгорели скулы и нос, и она была похожа на себя лет в девять, когда упрямилась из-за велосипеда.
— Ты не понимаешь, — сказала я. — Если ты скажешь про деньги и про то, что вы попросили, тебя же и сделают виноватой. Тебя, не их.
— Я и виновата, — сказала Майя. — Частично.
Вот тут я на неё сорвалась. Я сказала, что ей шестнадцать и что она не обязана брать на себя чужую халатность, что взрослый человек за рулём катера отвечает за пассажиров, а не наоборот, что она насмотрелась своих роликов про справедливость. Я говорила громко, в коридоре медпункта, и дверь открылась, и вышла Эбби, и я замолчала на полуслове.
Ночью я не спала. Я лежала и считала: если не подписываем, мы платим за швы, за катер, за перенос билетов, за лишние ночи, и это не считая того, что я взяла отпуск за свой счёт. Я считала это раз десять, и каждый раз получалось одно и то же — мы вытянем, но год будет тухлый. А потом я вспомнила, как Майя стояла на понтоне в темноте и смотрела на наш катер, и не махала.
Утром я пошла к Кадиру одна, без Дэна, и сделала последнюю глупость в этой истории: попыталась договориться.
Я сказала, что мы подпишем, если из текста уберут слова «по инициативе гостей» и допишут фразу про буксирный конец. Кадир записал. Через полчаса вернулся человек из управляющей компании и сказал, что формулировку про инициативу они готовы смягчить, а про оборудование — нет, потому что это предмет проверки, а не соглашения, и что вообще предложение действует до вечера, потому что послезавтра приезжает инспекция и после этого разговор будет другой.
— Какой другой? — спросила я.
— Другой, — сказал он вежливо. — Сейчас мы платим, потому что хотим закрыть вопрос. Потом мы будем защищаться.
Я вышла в холл и увидела, что у стойки стоят Грант с чемоданами и Лиам на костыле, который ему выдали в медпункте. Их всё-таки выселяли. Не выгоняли на улицу — им нашли номер в отеле через дорогу, тремя звёздами ниже, и оплатили такси. Мальчик увидел меня и сказал:
— Мэм, простите, что я тогда попросил его отъехать.
Он это сказал первым. Раньше меня. С костылём и с шестью швами, и с мокрой купюрой в чужом кармане, из-за которой его семью переселяли.
Я не произнесла никакой речи. Я сказала: «Лиам, это я должна извиняться, и я извиняюсь», и получилось коряво, потому что Грант в это время подписывал что-то у стойки и даже головы не повернул. Он мне руку потом пожал, у машины, но так, как жмут руку человеку, с которым больше не увидятся.
В два часа мы вошли в кабинет втроём. Майя надела единственную нормальную футболку и собрала волосы. Я держала в руке распечатку — свои фотографии с телефона, семнадцать снимков, сделанных за десять минут до выхода. На них было видно, как ребята застёгивают жилеты, видно карабин на конце буксира, серую перемотанную изолентой муфту, видно время съёмки. Ничего сенсационного там не было. Просто это опровергало один-единственный пункт из отчёта — что жилеты были надеты неправильно.
Человек из управляющей компании посмотрел снимки и сказал, что это ничего не доказывает по существу.
— Не доказывает, — согласился Дэн. — Но у вас в папке лежат две служебки вашего же водителя. Я их видел. Если вы их к завтрашнему дню потеряете, я это скажу инспекции, и пусть они решают, поверить мне или вам.
Тогда я подвинула соглашение обратно через стол и сказала, что мы не подпишем. Голос у меня дрогнул на слове «претензий», и я разозлилась на себя за это, и вышло грубее, чем я хотела: я сказала, что мы не претендуем ни на какую компенсацию, счета оплатим сами, и что мне противно продавать формулировку, которая делает крайними подростка и человека, которому полгода не меняли трос.
— Он вашу дочь потерял в море, — заметил человек. — Вы это понимаете?
— Понимаю, — сказала я. — Он и за это ответит. Но не за всё сразу.
Дальше было скучно и неприятно. Предложение отозвали целиком — не только деньги, но и билеты, и продление номера. Нас попросили освободить сьют, потому что бронь заканчивалась, и предложили стандартный номер в дальнем корпусе, у генераторной, за наши деньги. Мы согласились, потому что улететь раньше чем через три дня всё равно было нельзя.
Показания давали в среду утром, в конференц-зале, где ещё стоял флипчарт с расписанием аквааэробики. Майя писала своё сама, от руки, минут сорок. Я сидела рядом и, конечно, читала через плечо. Она написала всё: и что попросила отъехать за косу ради кадров, и что попросила Лиама сказать это водителю, и что водитель предупредил про один круг, и что деньги были её идеей, хотя купюра была не её. И в конце — про то, как они полтора часа сидели на понтоне, видели огни отеля и не видели ни одной лодки.
— Это можно не писать, — сказала я про купюру.
— Можно, — сказала она и написала.
Тео я видела в тот день в последний раз. Его вызвали после нас, он сидел в коридоре со сложенными на коленях руками, и рядом сидела женщина, наверное, жена. Дэн подошёл и сказал ему что-то короткое, и Тео кивнул. Его всё равно уволили ещё в понедельник и, насколько я знаю, дело против него не закрыли — ложное сообщение об окончании услуги, оставление людей в опасности, там своя процедура. Мы написали, что он предупреждал ребят и что маршрут изменил по их просьбе. И мы же написали, что он час никому ничего не сказал. Обе фразы в одном тексте. Никакого чуда не случилось, никто ему на шею не бросился.
В четверг утром я вышла на пляж и увидела, что у лодочного сарая стоит грузовик, и двое рабочих снимают со всех катеров буксирные концы и грузят их в кузов. Новые лежали в бухтах, ярко-жёлтые, ещё в заводской обмотке. Мимо шёл Кадир и сделал вид, что меня не заметил, и правильно сделал: сказать нам друг другу было нечего.
Билеты мы поменяли за свои. Вышло дорого, потому что летний сезон, и Дэн полдня сидел с ноутбуком на кровати в номере у генераторной, где гудело так, что приходилось говорить громче. Мы почти не разговаривали эти два дня. Не ссорились, но и не разговаривали — так бывает, когда обоим неловко за то, как они друг с другом обошлись на террасе.
Майя каждый вечер уходила звонить. Однажды я услышала обрывок: она смеялась и говорила «нет, у нас тут вообще ад, у нас окно в стену». Это был первый её смех за неделю.
В последний вечер мы сидели втроём на бетонном парапете за дальним корпусом — там нет ни шезлонгов, ни фонарей, зато видно ту самую косу. Дэн считал вслух, во сколько нам всё это встало, и получалось неприятно, и я его не перебивала, потому что считал он правильно.
— Мам, — сказала Майя, — а фотки с закатом всё-таки получились. Три штуки, пока нас не оторвало.
— Покажешь?
— Не-а, — сказала она. — Они дурацкие.
Она немного помолчала, поболтала ногами и добавила, что Лиам с родителями улетают в субботу и что он написал, будто врач разрешил снимать швы дома. Потом спросила, можно ли ей будет летом на неделю к ним, они живут в трёх часах езды, и что она понимает, что это, наверное, нет.
Я сказала, что это, наверное, «посмотрим», и что говорить об этом будем дома, и что сначала мы разберёмся с деньгами.
— Ясно, — сказала Майя. Но с парапета не ушла и сидела с нами, пока не начали кусать москиты.
