Андрей Воронцов ехал домой в Нижний Новгород с одной мыслью — скорее обнять жену Елену и маленькую Софию. В сумке лежал новый лавандовый шарф для жены и плюшевый зайчик для дочери.
Но у родного дома его встретили чёрные ленты, белые цветы и люди, которые уже простились с Еленой.
— Ты опоздал, Андрей… Её больше нет, — тихо сказала мать Наталья.
Мужчина не мог понять одного: почему за три дня никто не сообщил ему о смерти любимой женщины?
Родные уверяли, что Елена сама «решила уйти», что она была измучена и давно страдала.
Но когда Андрей подошёл к гробу, шестилетняя София схватила его за руку и прошептала на ушко:
— Папа, у меня чемодан собран. Мы в пятницу к тёте Вере едем. Только бабушке нельзя говорить, это секрет.
Андрей присел на корточки. В комнате пахло хвоей и чем-то сладким, на диване сидели три женщины из подъезда, которых он знал только в лицо.
— Какой чемодан, Соня?
— Розовый. С ручкой. Мама сказала, в пятницу.
К нему подошёл человек в чёрной куртке с бумажкой в руке и сказал, что автобус заказан на час, что на кладбище очередь и надо выносить. Андрей поднялся, посмотрел на Елену и не смог задержать взгляд дольше двух секунд. Он думал не о том, о чём положено думать у гроба жены. Он думал, что чемодан был розовый и что София не умеет врать про такие вещи.
На кладбище было холодно и грязно, октябрь, глина липла к ботинкам. Мать держала его под локоть так крепко, будто он собирался куда-то деться. Вера, старшая сестра Елены, стояла с другой стороны ямы, рядом с мужем Геной, и ни разу за всё время на Андрея не посмотрела. Он бросил горсть земли, потом ещё одну, потому что первая упала не туда. Соня спросила громко, зачем закрывают, и её увели к машине.
Поминки были в столовой на Ванеева, второй этаж, длинный стол, компот в графинах. Люди говорили короткими фразами. Кто-то сказал, что Елена была светлым человеком, кто-то — что она мучилась и теперь отдохнула. Андрей сидел, ел кутью и не понимал, куда деть руки. Потом Вера прошла мимо его стула с тарелками и сказала, не останавливаясь:
— Мне твоя мать во вторник сказала, что ты в курсе и приехать не можешь. Я поверила. С тебя это как с гуся вода, ты и на Сонин день рождения не приехал.
— Что?
— Что слышал.
Она поставила тарелки на раздачу и вернулась к столу, к своим. Андрей вышел в коридор, где стояли вешалки, и достал телефон. Понедельник, 23:41 — Лена. И 23:44 — Лена. Он видел эти два пропущенных утром во вторник, в семь, в гостинице, с мокрой головой, и не перезвонил, потому что в восемь его ждала машина на объект, а Лена в последнее время звонила поздно и всегда об одном и том же. Он написал ей тогда: «Позвоню вечером». Вечером не позвонил.
Потом он открыл переписку с матерью. Вторник, 10:12: «Соня у меня, Лена отдыхает, не дёргай её». Он тогда ответил: «Хорошо». Среда, его звонок в шесть, сброшенный, и её сообщение: «Занята, потом». В четверг утром она позвонила сама и спросила, во сколько он будет. Он сказал — к обеду. Она сказала: приезжай сразу домой.
Домой он привёл Соню в шесть вечера. Отдал ей плюшевого зайца из сумки, она сказала спасибо и посадила его на подоконник. Шарф так и остался лежать в сумке, и сумка стояла в прихожей ещё неделю. Андрей открыл шкаф в детской. Розовый чемодан стоял внизу, под коробкой с конструктором, и он был собран: колготки, две футболки, пижама с пингвинами, зубная щётка в чехле, зарядка от планшета. Сверху лежала папка-файл, в ней — медкарта Сони и свидетельство о рождении. И листок, вырванный из блокнота, где Ленин почерк, мелкий и наклонный: «шапка, сменка, справка из садика, лекарства мои, ключи отдать Н.П.».
Он сидел на полу детской и перечитывал этот листок. «Ключи отдать Н.П.» Наталье Петровне. Человек, который собирается умереть, не пишет, кому отдать ключи.
Мать пришла в девять, у неё были свои. Она принесла кастрюлю с супом, поставила на плиту, включила газ и сказала, что Соня пусть спит у неё, а он пусть выспится по-человечески. Андрей положил листок на стол.
— Мама, во вторник утром ты написала, что Лена отдыхает.
Наталья Петровна вытерла руки о фартук, который сама здесь и оставила два года назад.
— Не начинай сегодня.
— Она уже была мертва, когда ты это писала?
— Да.
Он ждал, что она заплачет или начнёт оправдываться, а она села напротив и заговорила спокойно, как о ремонте.
— Я пришла в восемь, у меня Соня ночевала. Открыла своим. Соню на площадку вывела, к Тамаре, и вызвала скорую. Они долго ехали. Потом полиция, потом эти, из морга. Мне справку в среду вечером дали, я в четверг похоронила, потому что дальше уже никак, тут не Москва, тут очередь. Гена помог с автобусом.
— Ты мне не позвонила.
— Не позвонила.
— Три дня.
— Ты был в Йошкар-Оле. — Она поправила солонку. — Что бы ты сделал? Приехал бы и что? Стоял бы у морга и орал? Я хотела, чтобы всё было по-человечески, а не как в кино. И чтобы ты её такой не видел.
— Вере ты сказала, что я знаю.
— Сказала. — Она помолчала. — А что мне ей было сказать? Что я родному сыну про жену не сообщила? Она бы меня съела. Она меня и так съест.
Андрей встал, подошёл к плите и выключил газ под супом, хотя тот не закипел.
— В понедельник вечером ты у нас была?
— Была.
— И?
Мать поставила локти на стол.
— И она мне сказала, что уходит. В пятницу, к Вере в Дзержинск, и Соню забирает. Я ей сказала, что Соню она никуда не повезёт. Что это её дом и что я в эту квартиру восемьсот тысяч вложила, дачу продала, чтобы ты первоначальный внёс. Сказала, что она нигде не работает, две девочки по русскому за тысячу — это не работа, и что суд ребёнка отдаёт тому, у кого условия. Я так думала и сейчас так думаю.
— Ты ей это сказала в понедельник.
— Сказала. И Соню к себе увела, чтоб она при ребёнке не выла. — Наталья Петровна посмотрела на него в упор. — А ты знал, что она полтора года таблетки пьёт? Инна Марковна, приём две тысячи, каждые три недели. Летом дозу подняли. Лена меня просила тебе не говорить, чтоб ты не нервничал перед годовым отчётом. Я и не говорила. Вот тут мы с ней обе дуры были.
Он не знал. Он знал, что жена «плохо спит» и что у неё «нервы», и что она просила его уйти с разъездной работы, а он говорил: потерпи, закрою год, поставлю линию в Кирове и переведусь в город. Он говорил это в феврале. Потом в мае. Потом в августе, по телефону, из Чебоксар.
Мать ушла в одиннадцать, забрав кастрюлю. Соня осталась дома. Ночью она пришла к нему в кровать, легла у стены и спросила, поедут ли они в пятницу.
Дальше пошли дни, в которых ничего нельзя было отложить. Гербовое свидетельство о смерти в ЗАГСе, справка для садика, отказной материал в отделе, куда его вызвали и где молодой участковый минут двадцать искал папку, а потом прочитал вслух: признаков насильственной смерти нет, отравление лекарственными средствами, записки не обнаружено, в возбуждении дела отказано. Андрей спросил, можно ли посмотреть заключение. Участковый сказал, что копию дадут по заявлению, и дал бланк. Андрей заполнил его на подоконнике в коридоре, а потом сложил вчетверо и не отдал.
В садике воспитательница вышла к нему в приёмную и сказала, что Соня стала мочиться в тихий час и что это нормально, надо просто быть рядом. Он записал в телефоне: клеёнка, две простыни. В субботу они с Соней ходили в магазин на первом этаже, и Соня три раза спросила, купят ли они маме йогурт, который мама любит, и он два раза сказал «нет», а на третий положил в корзину.
С Верой он поговорил только через неделю. Приехал в Дзержинск в воскресенье, привёз Соню, потому что Соня требовала, и она же его туда и вытащила. Вера открыла дверь, посмотрела на розовый чемодан в его руке и молча ушла на кухню. Гена включил Соне мультики в комнате.
— Она у меня с августа комнату просила, — сказала Вера. — Я Никиту к нам перевела, чтоб освободить. Она приезжала, шторы выбирала. Какие тебе шторы, если ты умирать собралась.
— Я не знал, что она уходит.
— Ты много чего не знал. Она тебе в июле сказала: или работа, или мы. Ты сказал — не ставь мне условия.
Андрей помнил этот разговор иначе. Он помнил, что был уставший и что она начала не вовремя, в час ночи, когда он только зашёл с чемоданом. Но фразу он свою помнил, слово в слово, и врать было незачем.
— Вера, я одного не понимаю. Она в пятницу собиралась к тебе. Чемодан Сонин собрала. Список написала, кому ключи отдать.
Вера села, вытянула перед собой руки и стала смотреть на них.
— И я не понимаю. — Она долго молчала. — Мне никто уже не скажет, Андрей. Может, она не хотела. Может, после разговора с твоей матерью выпила больше, чтоб уснуть, а потом ещё, потому что не спалось. Она так летом один раз чуть не сделала, я её увезла в больницу, промыли, отпустили, она меня умоляла тебе не говорить. Я не сказала. Вот и я хороша.
— Почему?
— Потому что она просила. И потому что я думала — приедет, увидит и сам поймёт. — Вера подняла глаза. — И тебе я во вторник не позвонила, хотя телефон твой у меня есть. Мне твоя мать сказала, что ты знаешь, а я это легко проглотила, потому что мне удобно было думать про тебя плохо. Я об этом теперь каждое утро думаю, если тебе интересно.
Они сидели на кухне, пока в комнате не кончились мультики. Потом Соня вынесла чемодан, открыла его на полу в комнате Никиты и стала выкладывать вещи в нижний ящик комода — колготки, футболки, пижаму с пингвинами.
— Пусть тут лежат, — сказала она. — Чтоб в следующий раз не собирать.
Вера вышла в коридор и стояла там, отвернувшись к вешалке. Гена налил Андрею чаю, которого тот не просил, и сказал, что автобус до Нижнего ходит до десяти.
В понедельник Андрей пошёл к Костину. Костин был начальник сервиса, мужик неплохой, и он полторы недели не трогал Андрея вообще, а теперь позвал в кабинет и сказал, что соболезнует, что кассу собрали, вот конверт, и что вообще-то есть разговор. Разговор был такой: с января открывается позиция руководителя пусконаладки по Приволжью, двести сорок, машина, но это двадцать дней в месяц в разъездах, и Костин видит на этой позиции его.
— Мне бы наоборот, — сказал Андрей.
— В смысле?
— Мне бы в городе. Сервис на площадке, склад, что угодно. Без командировок.
Костин снял очки и стал их протирать.
— Андрюха, там сто двадцать. Сто двадцать пять с надбавкой. У тебя ипотека какая?
— Тридцать восемь.
— Ну вот.
— Я посчитал.
— Ты сейчас на эмоциях посчитал. Через полгода ребёнок в школу, кружки, куртки эти по десять тысяч. Через полгода ты ко мне придёшь и попросишь дальние объекты, а я тебе скажу — а место занято.
— Может быть.
Костин ещё поспорил, для порядка, потом сказал, чтобы Андрей написал заявление о переводе, и что с января будет место мастера на участке, а до января пусть сидит на бумагах в офисе. Андрей написал заявление в тот же день. Вечером сел на кухне с калькулятором в телефоне и листком. Выходило, что ипотеку они закрывают, садик закрывают, а всё остальное — очень скромно, и «Октавию» надо продавать, потому что каско, бензин и зимняя резина в этот листок уже не влезали. Он выставил объявление в пятницу и продал машину в следующую субботу, парню из Бора, за девятьсот. Мать про машину узнала от Тамары с площадки.
Она пришла в воскресенье, с сумкой. В сумке были не пирожки. В сумке были Сонины вещи, которые последние два года копились у неё в квартире: две кофты, сапоги, спальная пижама, книжка про динозавров, футляр с расчёской.
— Я подумала, — сказала Наталья Петровна, разуваясь, — пусть Соня у меня живёт до лета. Я её в свою школу оформлю, там во дворе, я в очередь встану. Ты будешь ездить, зарабатывать, будешь на выходных приходить. Меня она любит, ты сам знаешь. И садик у меня рядом, и врач наш рядом.
Соня в комнате раскладывала на полу карточки с животными и слушала.
— Я с работы перевожусь, — сказал Андрей. — С января в городе. Сто двадцать.
Мать поставила сумку на пол.
— Ты с ума сошёл. Ты машину продал и с работы уходишь. На что вы жить будете?
— На сто двадцать.
— Это чтоб мне доказать? — Она говорила негромко, из-за Сони. — Ты мне доказываешь, что я виновата. Ты сначала сказать не мог, теперь машины продаёшь.
— Я не про тебя.
— Про меня. У тебя всё лицо про меня. — Она села на пуфик в прихожей, не снимая пальто. — Я тебя одна поднимала с четырёх лет. Я дачу продала, чтоб у тебя эта квартира была. Я к тебе через весь город ездила, потому что твоя жена вставать не могла, лежала до двух, а ребёнок в садик не ходил месяцами. И я, значит, её убила.
— Я этого не сказал.
— Так скажи.
Андрей стоял в коридоре и смотрел на её пальто, на мокрое пятно на плече.
— Я не знаю, мама. Я не знаю, кто и сколько. Я знаю, что ты ей в понедельник сказала, что Соню она не получит, и я знаю, что мне два раза в двадцать три сорок звонили, и я не взял. И что я в июле сказал «не ставь мне условия». Так что если считать, я в этой арифметике сильно впереди тебя.
Мать заплакала — коротко, зло, вытирая глаза тем самым мокрым плечом.
— Я боялась, — сказала она. — Я потому и не позвонила. Я стояла в этой комнате и понимала, что ты приедешь и первым делом спросишь: мать, а ты тут при чём. И я хотела, чтобы её сначала похоронили, а потом уже это всё. Я плохо сделала. Но по-другому я не могла.
Она вытащила из сумки кофты и стала складывать их на полку в прихожей.
— Мам. Соня останется здесь.
— Ты через месяц сломаешься.
— Может быть.
— Хорошо, — сказала Наталья Петровна и застегнула сумку. — Тогда я буду приходить. Готовить, гладить, я не могу без этого.
— Приходи. Только звони перед этим. И ещё. — Он подождал, пока она поднимет голову. — Ты Соне больше не говори, что мама сама решила уйти. Она это от тебя услышала во вторник и теперь думает, что мама уехала без неё, потому что она плохо себя вела.
Мать открыла рот и закрыла. Потом сказала:
— Я так не говорила при ней.
— Говорила по телефону с Тамарой, а она в коридоре стояла.
Наталья Петровна постояла ещё немного, взяла сумку, поставила обратно, вынула сапоги и книжку про динозавров и вышла на площадку. С площадки сказала, что во вторник принесёт котлеты, и попросила заранее сказать, есть ли у них картошка.
Андрей закрыл дверь, отнёс кофты в детскую и стал раскладывать по ящикам сам. Соня подошла, забрала у него книжку и спросила, будет ли завтра садик.
— Будет. Я тебя отведу и в пять заберу.
— В пять — это когда часы вот так?
— Вот так, — сказал он и повернул ей на телефоне циферблат.
Она ушла к своим карточкам, а он остался сидеть на полу у открытого ящика, в котором теперь лежало всё, что раньше лежало у бабушки, и подумал, что надо в понедельник узнать, где записывают на подготовительные курсы в школу во дворе, потому что в очередь теперь вставать ему.
