— Эмма, всё готово. Одевайся. Пойдём, поедем в отель…
Я застыла на лестнице. В голове промелькнули все последние месяцы: их тайные ужины, странные сообщения, шёпот на кухне и просьбы «ничего пока не говорить маме».
Мне было 42 года, я жила в Нижнем Новгороде и семь лет была замужем за Сергеем Воронцовым. Он появился в жизни моей дочери Алины, когда ей было девять лет. Он не заменял ей родного отца, никогда не требовал называть его папой, но всегда был рядом.
Он помогал с уроками, встречал после занятий, защищал, когда ей было тяжело. Я верила, что мне невероятно повезло.
Но последние два месяца всё изменилось.
Сергей всё чаще приглашал мою 16-летнюю дочь куда-то вдвоём. Рестораны, прогулки, какие-то «важные разговоры». А потом они начали от меня что-то скрывать.
Я хотела верить мужу. Хотела верить дочери.
Но когда я услышала про отель, слёзы сами потекли по лицу.
Я резко открыла дверь…
И то, что я увидела внутри комнаты, заставило меня закрыть рот рукой от шока...
Алина стояла посреди комнаты в длинном тёмно-зелёном платье с корсетом, которое я никогда в жизни не видела. Волосы у неё были заколоты наверх и наполовину завиты, вторая половина висела как попало. На столе лежала открытая косметичка, не её — чужая, большая, с рассыпанной пудрой. Сергей сидел на корточках у шкафа и держал в руках две пары туфель, чёрные и коричневые, и говорил куда-то в сторону:
— Эмма, ну решай уже. Мы через десять минут выезжаем.
— Чёрные. Нет, коричневые, — сказала Алина. — Мам?
Я стояла в дверях с рукой у лица и не могла ни опустить её, ни сказать что-нибудь нормальное. На спинке стула висел чехол для одежды с логотипом какого-то ателье. Рядом на кровати лежала распечатка: «XI региональный фестиваль театральных студий. Отель „Ока“, конференц-зал, сбор участников 18:20».
— Что происходит, — сказала я. Не спросила, а именно так, ровно.
— У неё показ, — сказал Сергей и поставил обе пары туфель на пол. — Отрывок. Она играет Эмму.
— Какую Эмму?
— Бовари, — сказала Алина. — Мам, ну ты чего. У меня четыре минуты, мне ещё волосы.
Я посмотрела на платье, на корсет, на её голые худые плечи, на чужую косметичку. Полтора месяца я собирала в голове их ужины, их «мы поговорим и всё расскажем», её сообщения, которые она переворачивала экраном вниз. И оно всё уже было собрано, оно уже лежало у меня внутри готовое, и я не смогла остановиться.
— Я думала, ты её... — начала я и не договорила.
Сергей поднялся. Медленно, как будто у него что-то болело в колене.
— Ты думала, я вожу твою дочь в отель, — сказал он. — Скажи словами.
— Да.
В комнате стало тихо. Алина посмотрела на меня, потом на него, потом опять на меня, и я увидела, как до неё доходит. Она положила расчёску на стол очень аккуратно, будто боялась стукнуть.
— Ты серьёзно, — сказала она.
— Алина.
— Нет, ты серьёзно?
— Одевайся, — сказал Сергей. — Мы опаздываем.
Он взял чехол, вышел в коридор и стал искать ключи от машины в куртке. Я слышала, как он там гремит. Алина натянула коричневые туфли, схватила косметичку под мышку и прошла мимо меня, не задев, но так, чтобы я поняла, что она специально не задела.
Я поехала с ними. Никто меня не приглашал, я просто взяла сумку и села на заднее сиденье, потому что впереди уже лежал чехол с каким-то вторым платьем. Сергей вёл молча. На Белинского стояли, как всегда в шесть вечера. Алина сидела рядом со мной, придерживала подол, чтобы не помялся, и смотрела в окно. Один раз она сказала: «Виктор Аркадьевич просил быть до двадцати минут», и Сергей ответил: «Успеем».
Конференц-зал был обычный, с ковролином и складными стульями, у стены стоял стол с кувшинами воды. Пахло гостиничным освежителем. Детей было много, лет от четырнадцати до двадцати, все в костюмах и все с телефонами. Руководитель их студии, невысокий лысеющий мужчина в свитере, увидел Алину и махнул рукой: «Воронцова, третья в блоке, не жуй ничего». Воронцова. Она везде записывалась по фамилии Сергея, хотя по паспорту была Ковалёва, по отцу, который уехал в Тюмень, когда ей было шесть, и последний раз звонил на её десятый день рождения.
Мы сели с Сергеем в четвёртом ряду, через стул друг от друга. Я хотела что-то сказать и не знала, с какой стороны заходить. Он достал телефон, включил камеру и держал её на коленях, не поднимая.
Алина вышла третьей. Она играла с мальчиком лет девятнадцати, шесть минут, сцену, которую я не знала. Я вообще не помню слов. Я помню, что у неё было другое лицо. Совсем другое. Я семь лет смотрела, как она ест овсянку, как злится из-за интернета, как ревёт из-за подруги, и никогда не видела у неё этого лица. В середине она села на пол, прямо в этом платье, на гостиничный ковролин, и что-то тихо сказала, и в зале засмеялись, а потом сразу перестали.
Ей дали диплом второй степени. Первую взяла студия из Дзержинска, там была девочка с монологом на стуле, и, честно, она была лучше. Алина стояла в общей линейке с бумажкой, искала нас глазами, нашла Сергея и показала ему диплом двумя руками, как ребёнок. На меня она не посмотрела ни разу.
Домой ехали в девять. Она сняла туфли в машине и всю дорогу говорила: про то, что микрофон был не нужен, про то, что мальчик из Дзержинска забыл текст, про то, что Виктор Аркадьевич сказал про «пустые глаза в конце». Говорила только с Сергеем. Он отвечал коротко и один раз засмеялся.
Дома она ушла к себе с платьем на руках, а мы остались на кухне. Я поставила чайник и забыла нажать кнопку, потом заметила и нажала.
— Сколько это длится? — спросила я.
— Студия? С сентября прошлого года.
— Год.
— Год и два месяца.
Я села.
— Она пропускала химию, — сказала я. — Я платила Ольге Владимировне тысячу двести за занятие. По вторникам и пятницам.
— По вторникам она была на репетиции.
— И ты знал.
— Я её возил.
Он сказал это спокойно, и от этого спокойствия у меня всё поднялось.
— Ты возил мою дочь врать мне.
— Я возил её на репетиции. Врала она сама. Я предлагал сказать тебе четыре раза, я даже помню, когда: в январе, весной перед майскими, в августе и вот в сентябре. Она каждый раз просила подождать. Я ждал.
— Чего ждал?
— Пока она сама.
— Ей шестнадцать лет, Сергей. Она не «сама», она ребёнок, у неё одиннадцатый класс, у неё ЕГЭ в июне, у неё биология и химия, мы два года на это положили.
— Это ты на это положила, — сказал он.
Вот тут я и сказала. Я не собиралась, оно вышло само, и потом целую зиму я вспоминала это на работе, в троллейбусе, у кресла, пока пациент полоскал.
— Ты ей никто. Ты в её документах вообще никто. Ты не имел права.
Он посидел ещё немного, потом встал, вылил свой чай в раковину, хотя он его не пил, и пошёл в маленькую комнату, где у нас стоит гладильная доска и старый диван. Утром я увидела, что он там спал.
Дальше пошла обычная жизнь, только в ней всё время что-то было не так. Он не ушёл из дома, не устроил сцену, не собрал сумку. Он ездил на работу, у него в ноябре был большой объект, вентиляция в новом торговом центре, он приходил в восемь вечера, ел, что было, и уходил к телевизору. Со мной он разговаривал. «Хлеб есть?» — «Есть». «Я в субботу до трёх на объекте». — «Хорошо». Только он больше не был между мной и Алиной. Раньше, если мы с ней сцеплялись из-за уборки или из-за телефона, он всегда что-нибудь говорил, какую-нибудь глупость, и мы обе отставали. Теперь он молчал и уходил в коридор.
Один раз я не выдержала и спросила:
— Ты со мной вообще будешь разговаривать?
— Я разговариваю.
— Ты знаешь, о чём я.
Он поставил тарелку в сушку.
— Ира, я семь лет жил в этом доме, — сказал он. — Я знаю, как она чистит зубы и в каком классе ей поставили тройку за поведение. И ты за полтора месяца, ни разу меня не спросив, решила, что я могу такое. Я не знаю, как это обсуждать. Я даже не злюсь уже. Мне просто больше нечего сказать про это.
Со студией я решила просто. Я сказала, что платить за это никто не будет, и объяснила почему: одиннадцатый класс, репетитор, курсы при ПИМУ, у нас на всё это уходит почти вся моя зарплата, а Сергей и так тянет коммуналку и машину. Сергей на этот разговор ничего не ответил. Он вообще перестал что-либо решать в отношении Алины, и это было хуже всего, потому что раньше я привыкла, что он решит.
Алина не орала. Она сказала: «Ладно», ушла к себе, а через неделю принесла бумажку с работы. Аниматор на детские праздники, агентство «Апельсин», в торговом центре на Родионова. Восемьсот рублей за час, выходные и иногда среда. Ей уже было шестнадцать, её взяли официально, с моим согласием — она просто положила передо мной листок и ручку и стояла, пока я не подписала. Я подписала. Я до сих пор не знаю, почему. Наверное, потому что мне казалось, что она через месяц устанет и всё само кончится.
Она не устала. Она приходила в воскресенье в девять вечера, с блёстками на лице и без голоса, ела холодные макароны стоя, и садилась за химию в половине одиннадцатого. В декабре у неё поехала алгебра. В январе Ольга Владимировна позвонила мне сама и сказала аккуратно, как умеют репетиторы: «Ирина Сергеевна, я, конечно, не вправе, но, по-моему, девочка не хочет в медицинский». Я сказала «спасибо» и повесила трубку.
Восьмого марта Сергей подарил ей билеты в драмтеатр, два. Один для неё, второй для подруги. Мне он подарил новую сковороду, потому что я об этой сковороде говорила с осени. Мы посидели за столом, я порезала торт, и он сказал: «Вкусно», и всё. А потом Алина ушла, и он тоже ушёл в маленькую комнату, и я стояла и мыла эту сковороду, новую, которой ещё никто не пользовался.
В апреле я поехала в их студию. Не к Алине — я специально выбрала день, когда у неё была не её группа. Студия оказалась на третьем этаже старого дома на Ильинской, две комнаты, зеркала, пахло пылью и мокрой тряпкой. Виктор Аркадьевич меня узнал.
— Мать Воронцовой, — сказал он. — Простите, Ковалёвой.
— Ковалёвой.
Он усадил меня на подоконник, потому что стулья все были заняты чужими куртками, и я спросила ровно то, за чем приехала:
— Скажите мне честно. Не как педагог. У неё есть способности или вы всем родителям говорите одно и то же?
Он подумал секунд десять. Мне это понравилось. Я боялась, что он начнёт про талант.
— Способности есть, — сказал он. — Не гениальность, способности. У меня сейчас в студии сорок человек, таких, как она, трое. В Ярославль или в Щуку с первого раза почти никто не проходит, там на место человек по двести, и берут не за способности, а за то, что подошла. Она может ездить три года подряд и не пройти. Может пройти в этом июле. Я вам не гадалка.
— И что мне с этим делать?
— Это не мне решать. Я скажу другое: если вы её не пустите даже попробовать, она вам это будет вспоминать до сорока лет. Я такое видел. У меня самого мать была против.
— И вы прошли?
— Со второго раза. И потом двадцать лет вёл детскую студию за двадцать три тысячи. Я вам честно, вы же просили.
Я ехала домой на трамвае и всю дорогу считала. Дорога до Ярославля, гостиница на неделю, потому что туры идут в три этапа, еда, вторая попытка в Щукинское, если не выйдет, — а если не выйдет и там, то что, колледж? Зубной техник, как я хотела, только уже без бюджетных мест, потому что баллы будут никакие. Я считала не про мечты. Я считала деньги и годы, потому что мне сорок два и я одна знаю, сколько у нас на счёте.
Дома я сначала поговорила с Сергеем. Я специально сначала с ним.
— Мне нужно, чтобы ты сказал, что думаешь.
— Ты сказала, что я никто, — ответил он. Без злости, просто напомнил.
— Я знаю, что я сказала.
Он сидел на диване в маленькой комнате, у него на коленях лежал ноутбук с какими-то схемами.
— Тогда так, — сказал он. — Я думаю, что её надо пустить. Я думаю, что она не пройдёт в этом году. И я думаю, что деньги на поездку у меня есть, я их отложил ещё в феврале, там сорок тысяч. Но я их не дам, пока ты сама не скажешь ей «езжай». Не «ладно, раз вы все против меня». Именно сама.
— Это шантаж какой-то.
— Это как раз то, чего я год не делал, — сказал он. — Я год решал за тебя. Больше не буду.
С Алиной вышло плохо и неровно, не так, как я себе представляла в трамвае. Я начала с того, что она загубила химию, и она сразу закрылась. Потом я сказала про деньги и про Ярославль, и она не поверила, решила, что я издеваюсь. Потом мы всё-таки поругались, из-за посуды, вообще ни при чём, и она ушла, и через полчаса вернулась и села на табуретку в кухне.
— Ты меня отпускаешь, потому что тебе стыдно за тот раз, — сказала она.
— Не только.
— Но и поэтому.
— Да, — сказала я. — И поэтому тоже.
Она кивнула. Ей нужно было это услышать, ей это почему-то было важнее, чем деньги.
— Я тогда не поняла, — сказала она. — Я потом дома в интернете прочитала, что бывает, и мне... — она остановилась и поправила скатерть. — Ты правда думала, что он такое может?
— Я думала, что не может, — сказала я. — А потом два месяца думала, что все матери так думают. Их же в новостях всегда спрашивают, как вы не заметили.
— Он мне ни разу даже про пиво не разрешил.
— Я знаю.
— Ты у него прощения просила?
Я не ответила. Она посмотрела на меня и не стала повторять вопрос, и это, наверное, был первый раз, когда моя дочь меня пожалела.
Договорились мы на условиях, и условия придумала я, потому что иначе не умею. ЕГЭ она сдаёт все четыре, включая биологию, чтобы был запасной вариант. До июня работает не больше двух выходных в месяц. Одна попытка — этот июль, Ярославль и Щука, если хватит по срокам. Если не проходит — осенью колледж или курсы, а студия остаётся, но за свои. Второй раз пробовать — через год и уже полностью на свои. Она выторговала себе только одно: чтобы я не ходила с ней на туры, а сидела в гостинице. Я согласилась. Мне до сих пор кажется, что она стеснялась не меня, а того, что я буду стоять в коридоре с бутылкой воды и смотреть на неё, как в отеле «Ока».
Сергей отдал деньги в мае, при ней, положил конверт на кухонный стол и сказал: «Билеты возьмите заранее, летом дорого». В маленькой комнате он всё равно продолжал спать. Один раз я утром зашла туда с постельным бельём и сказала, что диван его убьёт, и он сказал: «Меня объект убьёт, а не диван», и мы оба посмеялись, и стало полегче, но он остался там. Я не стала настаивать. Я поняла, что это не наказание. Он просто пока не хотел лежать рядом со мной в темноте.
В конце мая Алине понадобилось записать видео. Летняя школа при институте, отборочный тур по видеозаписи, срок до первого июня, и Виктор Аркадьевич сказал: «Снимайте дома, только не вертикально и не в ванной». Она поставила телефон Сергея на стопку книг, отошла к стене, где нет ковра, и позвала:
— Серёж, подержишь? Штатив съезжает.
Он был на объекте. Она забыла. Я стояла в коридоре с полотенцем в руках и сказала:
— Я подержу.
Она повернулась. Секунды три решала.
— Ты будешь дышать в камеру, — сказала она.
— Не буду.
Я взяла телефон и держала его двумя руками, как учили в поликлинике держать лоток. Она читала монолог, который я никогда не слышала, про женщину, которая просит не оставлять её одну в доме. На третьей фразе у меня поехали руки.
— Мам, ты трясёшься.
— Начинай заново.
Мы сняли одиннадцать раз. Десятый был лучший, но она выбрала одиннадцатый, потому что там, по её словам, «хоть не видно, что я стараюсь». Потом она села на пол в коридоре с телефоном на коленях и стала загружать файл, а он загружался долго, и мы сидели там вдвоём на полу и молчали, и я в какой-то момент поймала себя на том, что смотрю не на неё, а на дверь маленькой комнаты. Я встала, взяла свою кофту и пошла на площадку встречать машину, чтобы сказать ему про видео первой.
