В криво сидевшем парике и с моим паспортом в руках она пыталась получить все деньги: «Это действительно я! Перестаньте меня рассматривать и оформляйте выдачу!» Но стоило мне незаметно занять место прямо за ней, как дальнейшее заставило мои глаза на лоб полезть...…
Накануне вечером терпение у меня закончилось. Я собрала вещи Тараса, выставила их за дверь и потребовала, чтобы вслед за ними квартиру покинул и он сам.
Муж продолжал оправдывать свою измену, однако его объяснения уже ничего не значили. Галина Петровна немедленно встала на сторону сына и принялась уговаривать меня сохранить брак. По её словам, из-за одной «незначительной мужской слабости» нельзя было перечёркивать семейную жизнь.
В искренность свекрови я почти поверила, пока она не упомянула шесть миллионов, доставшихся мне после продажи бабушкиной квартиры. С этого момента стало понятно, что больше всего её тревожит вовсе не судьба нашего брака.
Перед уходом Галина Петровна внезапно побледнела, прижала ладонь к груди и попросила воды. Я показала ей на кухонный фильтр, а сама осталась в комнате. Мне и в голову не пришло, что по дороге свекровь остановится возле моей сумки.
Утром я отправилась в банковское отделение. Хотела перевести накопления в другое место, после чего закрыть прежний счёт. Взяв номерок, я устроилась в кресле и стала ждать вызова.
Спустя несколько минут в зал вошла полная женщина в наглухо застёгнутом плаще. Её лицо скрывали огромные тёмные очки, а каштановый парик был надет настолько небрежно, что сразу привлекал внимание.
Сначала мой взгляд остановился на туфлях с золотистыми пряжками. Затем я увидела короткие пальцы с перламутровым маникюром, раздражённо отбивавшие по колену знакомый ритм. Ошибиться было невозможно — под нелепой маскировкой пряталась Галина Петровна.
Дождавшись своей очереди, свекровь подошла к сотруднице и положила перед ней паспорт. Мой паспорт. После этого она потребовала немедленно выдать всю сумму, находившуюся на счёте. Девушка долго сравнивала фотографию с посетительницей, а затем попросила снять очки и показать лицо. Галина Петровна резко сорвала их и возмущённо заявила: — Я и есть владелица счёта! Хватит разглядывать, оформляйте деньги быстрее, я тороплюсь!
Я машинально сунула руку в сумку, собираясь достать документы. Вместо паспорта пальцы нащупали сложенное в несколько раз приглашение на прививку для кота. Внутри всё заледенело, но бросаться к свекрови с криками я не стала.
Достав телефон, я незаметно включила запись и медленно направилась к банковскому окну. Галина Петровна продолжала препираться с сотрудницей и не замечала ничего вокруг.
Она даже не почувствовала, как я подошла совсем близко и молча встала в очередь прямо за её спиной…
— Галина Петровна, — сказала я нормальным голосом, без крика. — У вас мой паспорт.
Она обернулась не сразу. Сначала опустила плечи, потом медленно повернула голову, и парик съехал ещё немного. Сотрудница за стеклом, молодая девушка с бейджем «Кристина», перестала листать паспорт и положила его на стойку, обложкой вверх.
— Марина, — сказала свекровь. — Ты чего тут.
— У меня здесь счёт.
Кристина посмотрела на меня, потом на неё, потом нажала что-то под столом. Не тревожно нажала, а как нажимают, когда по инструкции надо позвать старшего. Через полминуты подошла женщина в таком же жилете, но с другим бейджем, и мы вчетвером минут двадцать разбирались в вещах, которые никому уже не были непонятны. Что подпись в карточке не похожа. Что кодовое слово Галина Петровна назвала неправильно дважды. Что шесть миллионов наличными в кассе просто так не лежат, их заказывают за три рабочих дня, и об этом ей говорили ещё вначале, а она отвечала, что ей срочно.
— Мне не срочно, — сказала она вдруг. — Мне надо было просто перевести. На свой счёт. Чтобы полежали.
— Чтобы полежали, — повторила старшая и вежливо попросила её присесть вон там, у окна.
Полицию вызвал банк, не я. Я даже не успела решить, буду ли вызывать. Приехали двое, молодой и постарше, забрали паспорт как вещественное, попросили меня написать объяснение, где, когда и при каких обстоятельствах документ пропал. Пока я писала, Галина Петровна сидела в кресле, сняв парик и сложив его на коленях, как кошку. Волосы под ним были прижаты и влажные. Она несколько раз сказала в воздух, что у неё давление, и что она мать, и что это семейное дело, и никто ей не ответил.
В отделе нас развели по разным кабинетам. Я просидела в коридоре сорок минут, ответила на рабочие сообщения, потом позвонила на работу и сказала, что задержусь. У нас как раз шёл квартальный отчёт, и я представляла, как Ирина Львовна сейчас поджимает губы.
Тарас приехал ближе к обеду. Он был в рабочей куртке с логотипом фирмы, значит сорвался с монтажа, и от него пахло улицей и монтажной пеной. Он подошёл ко мне вплотную и сказал тихо, будто мы уже договорились и осталось уточнить деталь:
— Забери заявление.
— Я его ещё не написала.
— Так не пиши.
Мне понравилось, что он не спросил, что произошло. Ему уже кто-то рассказал, и версия у него была своя, потому что первое, что он произнёс дальше, было:
— Она путается. Она таблетки пьёт, у неё голова.
— У неё в руках был мой паспорт, Тарас.
— Ты сама, наверно, куда-то положила, а она подумала...
Он не докончил. Сам услышал, как это звучит. Отошёл к окну, вернулся.
— Марин. Ей шестьдесят три года. Ты понимаешь, что ей будет?
— Не понимаю, — честно сказала я. — Я вообще первый раз в жизни в полиции.
Заявление я написала через полтора часа, в кабинете дознавателя, женщины с усталым лицом и с фикусом на подоконнике. Она объяснила без всякого сочувствия и без всякой строгости, ровно как объясняют по десять раз в день: похищение паспорта — статья отдельная, преступление небольшой тяжести, будет дознание, потом, скорее всего, суд, скорее всего штраф. И что если я потом захочу примириться, это возможно, но решать буду не только я.
Я показала ей запись с телефона. Она послушала секунд двадцать, где в шуме зала кто-то требует оформлять быстрее, и вернула телефон.
— Приложим. Но у банка камеры и сотрудник, который её обслуживал. Этого достаточно.
Домой я приехала в пятом часу. Кот Тимоха орал у пустой миски, хотя корм в ней был, просто с одной стороны. Я насыпала с другой стороны, села на табурет в куртке и сидела, пока не заболела спина.
Дальше началась ерунда, которая занимает больше времени, чем сама драма. Заявление на новый паспорт, госуслуги, фотография, где я похожа на человека после ночной смены. Перевыпуск карт. Смена пароля во всех приложениях, потому что банк настоятельно рекомендовал. Вклад мне переоформили, но пришлось приехать дважды, и во второй раз меня узнали и были очень предупредительны, и от этой предупредительности мне было противно.
Тарас жил у матери. Он звонил через день. Сначала про здоровье: у Галины Петровны подскочило давление, вызывали скорую, потом положили в кардиологию на обследование. Я не знала, верить или нет, потому что в тот вечер, когда она забрала паспорт, она тоже держалась за грудь и просила воды. Потом позвонила его тётя Люда из Клина, которую я видела на свадьбе и один раз на похоронах, и говорила двадцать минут, из которых половина была про то, что Галина одна поднимала сына, а половина про то, что молодые сейчас не умеют терпеть.
— Тётя Люда, — сказала я. — Она взяла мой паспорт из моей сумки.
— Так она же не себе, Мариночка.
Вот это была самая честная фраза за всю неделю. Не себе. В их представлении это всё решало.
Через десять дней Тарас пришёл сам. Я его впустила, потому что в кладовке лежали его инструменты и зимние шины, и надо было это как-то заканчивать. Он не стал переобуваться, встал в коридоре, сказал, что мать выписали, диагноз старый, гипертония, ничего нового не нашли.
— Хорошо, — сказала я.
— Хорошо, — согласился он. — Марин, слушай. Я виноват, я не спорю. С Дашей я закончил, но я понимаю, что тебе это неинтересно. Ладно. Но давай тогда по-взрослому. Квартира куплена в браке. Первый взнос — мамины восемьсот тысяч, наличными, помнишь, она из своей комнаты в Люберцах доплату получила. Так что либо ты забираешь заявление, и я на квартиру не претендую вообще, живи. Либо мы делим, и я эти восемьсот тоже вытащу, у неё выписка есть, откуда деньги.
Я слушала и удивлялась не подлости, а скорости. Он всё это посчитал за десять дней, пока мать лежала в кардиологии.
— То есть ты предлагаешь мне купить твою мать за квартиру.
— Я предлагаю не ломать друг другу жизнь.
— Уголовное дело не моё, — сказала я. — Оно уже не у меня в сумке.
— Не начинай. Ты одно слово скажешь, и всё закроют.
— Не одно.
Он ушёл, забыв шины. Я потом два дня спотыкалась о них в кладовке и не убирала специально, чтобы спотыкаться.
А про восемьсот тысяч он попал точно. Они действительно были. Осенью, когда мы брали ипотеку, у нас на первый взнос не хватало ровно столько, и Галина Петровна привезла деньги в пакете из «Икеи», выложила на стол и сказала: «Только чтобы у вас всё было по-людски». Никакой расписки, никакого договора, ничего. Я тогда предложила оформить хотя бы бумажкой, а Тарас сказал: ты что, это мать. И мне стало стыдно, что я вообще открыла рот.
Я четыре года про эти деньги не думала. А теперь думала каждый вечер, лёжа на своей половине кровати, на которой уже можно было лежать посередине.
Дознаватель вызвала меня ещё раз в конце месяца. У них там было прохладно и пахло краской из коридора. Она положила передо мной листок, дала прочитать объяснение Галины Петровны и смотрела в окно, пока я читала.
Свекровь написала, что паспорт я дала ей сама. Что я боялась, будто муж заблокирует счёт при разводе, и попросила её снять деньги и подержать у себя. Что парик она носит потому, что после весеннего лечения у неё сильно поредели волосы, и она стесняется, а очки — из-за глаукомы, ей выписал врач, и это подтвердит поликлиника. Что в банке она растерялась и не так себя повела. А потом невестка передумала, испугалась и решила её подставить, потому что зла на её сына.
Я прочитала дважды. Про парик и очки было правдой, и от этого вся остальная бумага становилась гораздо крепче, чем должна была быть.
— Она вас плохо не характеризует, — заметила дознаватель. — Даже наоборот. Только получается, что вы её попросили.
— Я не просила.
— Я понимаю. Кодовое слово вы бы ей тогда сказали.
— Сказала бы, — согласилась я и подписала, что с материалами ознакомлена.
В коридоре я села на подоконник и сидела, пока не позвонили с работы, что не сходится оборотка. Потом поехала на работу и до девяти вечера искала копейку, которая была не в том квартале. Нашла. Дома съела варёное яйцо и легла.
Что-то во мне за тот вечер перещёлкнуло, только не громко. До этой бумаги я думала, что дело кончится штрафом и что я, наверное, соглашусь на примирение, потому что ездить по повесткам полгода мне неохота, и потому что она всё-таки семь лет мне жарила свои сырники и один раз, когда я лежала с ангиной, привезла мне бульон в трёхлитровой банке. А после бумаги я поняла, что мириться будет не с кем. Мириться можно с человеком, который взял, а не с человеком, который написал, что я сама дала.
Дальше я стала делать то, что умею. Я позвонила в банк, узнала точный остаток по ипотеке — один миллион двести восемьдесят тысяч с копейками — и через два дня закрыла его досрочно со своего вклада. Взяла справку. Заказала выписку. Съездила в МФЦ снимать обременение и высидела там очередь между женщиной с ребёнком и мужчиной, который громко доказывал по телефону, что талон у него на десять сорок.
Потом перевела Галине Петровне восемьсот тысяч. На её карту, в назначении платежа написала: «Возврат средств, внесённых в 2021 году в счёт первоначального взноса». Без «спасибо», без «извините». Реквизиты у меня были, я когда-то отправляла ей деньги на новый холодильник.
Тарас позвонил через час.
— Ты чего сделала?
— Отдала долг.
— Какой долг, Марин, ты чего, — он смеялся, но нехорошо. — Это ж не так работает.
— Это работает ровно так. Она дала восемьсот, я вернула восемьсот. Ипотеку я закрыла своими, из бабушкиных. Хочешь делить — давай делить, я не против. Только считать будем от того, что мы вдвоём внесли за четыре года.
Он замолчал. Он не глупый, он сам всё сложил: тело кредита за четыре года ушло небольшое, проценты в раздел не идут, а его половина от совместно выплаченного получается совсем не той цифрой, которую он себе представлял, когда стоял у меня в коридоре в рабочей куртке.
— Ты меня из квартиры выкидываешь за копейки.
— Я тебя из квартиры выкинула месяц назад бесплатно, — сказала я. — А сейчас предлагаю нотариуса.
Он торговался ещё три недели. Сначала требовал полтора миллиона и говорил, что иначе пойдёт в суд и будет тянуть год. Потом миллион. Потом сказал, что ему надо хотя бы на первый взнос за однушку в Балашихе, и я поняла, что он уже смотрел объявления, значит всё решил. В итоге сошлись на шестистах тысячах, и я согласилась не потому, что это была справедливая цифра, а потому, что за год судов я бы отдала больше нервами.
У нотариуса в конторе на втором этаже пахло свежим ламинатом. Мы подписали соглашение о разделе имущества: квартира мне, машина ему, компенсация шестьсот тысяч в течение десяти дней после регистрации. Нотариус, женщина с очень прямой спиной, спросила, всё ли нам понятно, и Тарас сказал, что понятно, и попросил ручку получше, потому что эта пишет через раз.
Внизу, на улице, он закурил и спросил:
— Ну а с мамой теперь что.
— Суд, наверное.
— Ты подписала уже всё. Тебе-то что теперь.
— Мне ничего, — сказала я. — Дело всё равно не моё.
Он посмотрел на меня так, как смотрят на человека, который сломал заранее оговорённые правила.
— Я думал, ты нормальная.
— Я нормальная. Просто она написала, что я сама дала ей паспорт.
— Она испугалась.
— Я тоже.
Он сказал, что мне придётся с этим жить, и это была самая обычная фраза, и подействовала она примерно как реклама на радио.
Суд был в феврале, в маленьком зале, где две батареи топили так, что все сидели в расстёгнутых куртках. Заняло всё меньше сорока минут. Галина Петровна пришла с адвокатом и в своём парике, и на этот раз он сидел ровно. Свою версию она поддерживать не стала — адвокат, видимо, объяснил, что с камерами и кодовым словом это только хуже. Она сказала, что признаёт, что взяла документ, что действовала неразумно, что хотела сохранить семью сына, и что деньги она собиралась вернуть, как только дети помирятся. Меня спросили, настаиваю ли я на строгом наказании. Я сказала, что не настаиваю. Ей назначили штраф тридцать тысяч рублей.
В коридоре она подошла ко мне. Тарас стоял в трёх шагах и не подходил.
— Могла бы и по-родственному, — сказала она. — Я тебе плохого не делала.
— Восемьсот я вам вернула.
— Я не про восемьсот.
— А я про восемьсот, — сказала я. — Больше у нас ничего общего не было, Галина Петровна.
Она пожевала губами, поправила ремень сумки и пошла к лестнице, и Тарас пошёл за ней, придерживая её под локоть, и делал он это привычно и нежно, и я подумала, что вот в этом он как раз хороший сын.
Компенсацию я перевела в марте, в день, когда пришла регистрация. Тарас приехал за инструментами и шинами в субботу, с приятелем и с «газелью». Я открыла кладовку и ушла на кухню, чтобы не стоять над ними. Они возились минут двадцать, что-то роняли, приятель извинялся за плинтус.
Перед уходом Тарас заглянул на кухню и положил на стол ключи, оба, и от квартиры, и от подвала.
— Тимоху не отдашь? — спросил он. — Мама скучает.
— Нет, — сказала я и пошла закрывать за ним дверь.
