Меня звали Андрей Ковалёв. Я жил в Нижнем Новгороде и был уверен, что знаю правду о собственной семье. Но одна встреча у пустой загородной дороги разрушила всё, во что я верил.
Я увидел свою бывшую жену Ольгу Морозову. Она стояла у обочины с двумя маленькими близнецами на руках. Их лица заставили меня застыть: мои глаза, мои тёмные волосы, моя улыбка.
В этот момент я понял страшную вещь: я потерял не только любимую женщину. Я потерял первый год жизни своих детей.
Год назад я выгнал Ольгу из дома. Я поверил, что она предала меня, украла мамины украшения и скрывала отношения с другим мужчиной. Все доказательства выглядели настолько убедительно, что я даже не дал ей возможности объясниться.
Я выбрал гордость вместо любви...
Я стоял на обочине Богородского шоссе под июльским ливнем, в рубашке, которую надел утром для встречи с заказчиком, и не мог заставить себя сделать шаг. Коляска-двойня у остановки была завалена на бок — переднее колесо стояло под таким углом, что дальше она не ехала. Один мальчишка сидел у Ольги на бедре и орал, второй держался за её мокрую юбку и молчал, глядя на меня снизу.
— Не надо, — сказала Ольга, когда я всё-таки подошёл. — Автобус будет.
— Автобус ушёл. Я его обогнал, он битком.
— Значит, следующий.
Она даже не злилась. Она говорила так, как говорят с человеком, который спрашивает время на улице. Дождь шёл стеной, у мальчишки в её руках были мокрые волосы, и она наконец посмотрела в сторону моей машины.
— До поворота на Кудьму. Дальше я сама.
Я вытащил из багажника плед, которым накрывал инструмент, сложил коляску, засунул её кое-как в багажник, держа крышку рукой. Детских кресел у меня, конечно, не было. Ольга села назад с обоими на руках и сказала: «Медленно поедешь». Я ехал шестьдесят.
— Как зовут? — спросил я, глядя в зеркало.
— Ваня и Гриша.
— Сколько им?
— Тринадцать месяцев.
Я посчитал в уме. Я считал эти месяцы весь остаток дороги, и каждый раз получалось одно и то же.
— Оля.
— Не за рулём, — сказала она.
Поворот на Кудьму мы проехали. Она не стала спорить, только назвала улицу в Богородске — Пушкина, дом с зелёным забором, полдома, где жила её тётя Валя. Я занёс коляску во двор, поставил под навес. Ваня уцепился за мой палец и не отпускал, пока Ольга не отнесла его в дом. Гриша от меня отворачивался и прятал лицо ей в шею.
— Спасибо. Езжай.
— Я приеду.
— Не надо приезжать, — сказала она и закрыла калитку.
Я приехал через день, в субботу, с четырьмя пакетами. Купил всё, что мне подсказала девушка в магазине: подгузники, какие-то пюре, два одинаковых самосвала, слишком большие для тринадцати месяцев, я потом понял. Ольга вышла к калитке и не открыла её.
— Они мои?
— В свидетельствах отцом записан ты, — сказала она. — Они родились через семь месяцев после развода. Если ребёнок появляется в течение трёхсот дней после развода, в ЗАГСе пишут мужа. Я ничего не выдумывала и ничего не скрывала. Просто ты не спрашивал.
— Ты могла позвонить.
— Я звонила четыре раза в декабре. Потом гудков не стало.
Я помнил, как ставил её в чёрный список. Я тогда даже сказал вслух, один в квартире: «Всё». Мне это казалось поступком.
— Оля, я не знал, что ты беременна.
— Я сама узнала за две недели до того, как ты меня выгнал. Я молчала, потому что в прошлый раз мы сказали всем на шестой неделе, а потом на двенадцатой мне делали чистку, и ты месяц не мог зайти в ту комнату. Я хотела дождаться скрининга. — Она поправила резинку на волосах. — Дождалась. В съёмной комнате на Мещере.
Я спросил про ломбард. Я готовился к этому вопросу всю ночь, придумал десять формулировок, а выговорил самую тупую: «Так что там было с серьгами?»
Ольга долго молчала.
— Я тебе тогда сказала: спроси у Славы. Ты не спросил. Иди спроси.
И ушла в дом.
Слава работал у меня замерщиком. Мой цех в Ленинском — шесть человек, корпусная мебель, кухни под заказ, ничего великого, но десять лет меня кормило. Младшего брата я взял к себе четыре года назад, когда он в очередной раз «искал себя», и платил ему как замерщику, хотя замеры за ним приходилось проверять. Плюс я платил за его однушку на Автозаводе — двадцать пять тысяч, каждый месяц с двенадцатого по пятнадцатое, потому что он «копил на своё».
Я дождался вечера, когда все ушли, и позвал его в конторку.
— Мамины серьги ты сдал?
Он сел на подоконник и начал ковырять наклейку на кружке. Ему двадцать шесть лет, он выше меня на голову, и он всегда начинает с обиды.
— Ты чего, следователь? Год прошёл.
— Ты сдал?
— Я взял, — сказал он. — Взял, чтобы выкупить через две недели. Ставки, Андрюх. У меня там висело сто восемьдесят.
— А Ольга?
— А Ольга сама предложила! — он сказал это громко, с таким облегчением, будто наконец-то дошёл до места, где он не виноват. — Она узнала, она меня в коридоре тряханула, она сама сказала: «Я дам, только матери не говори и ему не говори». Она свою цепочку сдала, ту, с крестом. Отдала мне тридцатку на выкуп.
— И?
Он смотрел в окно.
— И я поставил. На «Уфу». Я думал, отобью и всё закрою.
Я сидел и вспоминал, как мать, ещё на костылях после колена, три месяца жила у нас и хранила шкатулку в нашем шифоньере, потому что «в деревне такое держать нельзя». Как она хватилась серёг. Как Слава в тот же вечер, между супом и чаем, сказал: «Я, кстати, Олю видел на Белинского, она из ломбарда выходила. Может, сдавала что». И как через неделю сосед снизу сообщил мне со значением, что жену мою вечерами привозит какой-то мужик на белой «Гранте».
Мужика звали Руслан, он работал в её бухгалтерии водителем, и он привозил её потому, что её на девятой неделе выворачивало в автобусе. Это я узнал уже потом, от неё, одной фразой, без всякого торжества.
— Ты ей сказал не говорить мне, — проговорил я. — А потом мне сказал про ломбард.
— Я не говорил, что она украла! — Слава сполз с подоконника. — Я сказал, что видел. Ты сам всё выстроил. Ты вообще её в тот вечер даже слушать не стал, я же там был, я помню, она стояла с сумкой в прихожей и говорила: «Спроси у Славы», а ты ей — «Вон». Я что, должен был под нож лечь?
Самое противное, что он был прав. Никто мне не подкидывал пустую шкатулку в её сумку, никто не подделывал переписку. Мне хватило двух фактов и собственной головы. Я всё сделал сам.
— Иди работай, — сказал я.
— Так я и работаю.
— До пятницы. С пятницы у меня замерщика нет.
Он даже засмеялся. Он не поверил.
— Ты серьёзно из-за прошлогоднего барахла?
— За квартиру я тоже больше не плачу. С августа.
Мать позвонила через час. Слава успел раньше меня, и это было ожидаемо. Она кричала в трубку, что я брата выкидываю на улицу, что серьги — это серьги, а брат — это брат, что она мне обоих на руках носила.
— Мам, у тебя двое внуков, — сказал я. — Тринадцать месяцев. Ваня и Гриша.
Пауза была короткой.
— Это она тебе сказала? — спросила мать.
Вот тут я понял, что легко не будет ни с кем.
Серьги я не выкупил — их продали ещё в феврале прошлого года, ломбард даже не стал искать концы. Матери я отдал сорок тысяч, она взяла, но осталась при своём: «Она могла ко мне прийти. Я бы поняла. А она молчала, значит, ей так было удобно».
В августе я стал приезжать в Богородск по субботам. Час, у пруда, в присутствии Ольги. Первое время Гриша начинал плакать, как только я брал его на руки, и плакал не пять минут, а до посинения, до того момента, когда Ольга просто забирала его и уносила к качелям. Ваня, наоборот, лез ко мне в карманы, вытаскивал ключи и грыз брелок сигнализации. Я привёз им один раз сразу два велосипеда-каталки, и Ольга сказала:
— Убери. Им ортопед массаж прописал, а не велосипед. И перестань возить игрушки, у нас полдома, а не склад.
— А что возить?
— Ничего не вози. Просто приезжай.
Массаж курсами, десять сеансов, к ним ездили в Кстово, потому что в Богородске очередь. Я перевёл ей сорок тысяч. Она вернула их в тот же вечер, до копейки. Я перевёл снова. Она позвонила первый раз сама.
— Я не буду брать от тебя деньги вот так. Сегодня ты добрый, через месяц ты вспомнишь, что тебе это не нравится, и я опять буду виновата.
— Как тогда?
— Оформи, — сказала она. — У нотариуса. Соглашение об алиментах, фиксированной суммой. Тогда это не твоя доброта, а твоя обязанность.
Мы поехали к нотариусу на Гагарина в конце августа. Тридцать тысяч в месяц, до пятого числа. Нотариус спросила, есть ли спор, Ольга сказала «нет», и дальше двадцать минут мы просто сидели рядом на двух стульях и слушали, как печатает принтер. Она была в джинсах и в чужой, наверное тётиной, блузке, и от неё пахло детским кремом. На выходе она положила свой экземпляр в файл, файл в сумку, и сказала: «Ну всё. Спасибо».
Я пригласил её пообедать. Она посмотрела на часы и ответила, что тётя Валя может держать обоих только до четырёх.
В сентябре ей предложили работу в Нижнем — бухгалтером в строительную фирму на Родионова, с выходом в офис. Она сказала мне об этом сама, между прочим, когда мы шли от пруда к дому. Сказала так, как говорят о чужой удаче: хорошая зарплата, но надо в офис, а из Богородска с двумя не наездишься, и ясли нужны, и жильё.
— Живите у меня, — сказал я.
Она даже остановилась.
— В той квартире? Андрей, я оттуда с сумкой уходила в ноябре. В той квартире я не буду ни жить, ни в гости приходить.
— Тогда я найду вам жильё.
— Найди, — сказала она. — Двушку в Кузнечихе или в Верхних Печёрах, рядом с садом. Договор на меня. Залог и три месяца — твои, дальше я сама, у меня будет шестьдесят на руках.
Я думал, она будет отказываться из гордости. Она не отказывалась. Она считала, сколько стоит перевезти кроватки, и спрашивала, можно ли моей «Газелью» из цеха.
Квартиру я нашёл за две недели. Тридцать восемь тысяч, второй этаж, окна во двор, в семи минутах от сада на Тропинина. Хозяйка была из тех, кто боится «маленьких детей в новом ремонте», и я отдал ей три месяца вперёд и двадцать сверху, чтобы она перестала об этом говорить. Двадцать пять тысяч, которые раньше уходили за Славину однушку, теперь уходили сюда, и это было единственное совпадение, которое меня в той осени порадовало.
Перевозили в субботу. Я, Валера из цеха и «Газель». Тётя Валя плакала на веранде и три раза переспросила, будут ли они приезжать в выходные. Ваня спал у меня на руках всю дорогу до города — первый раз в жизни спал у меня на руках, — а Гриша сидел в новом кресле и всю дорогу смотрел на меня в зеркало настороженно, как участковый.
Вечером, когда кроватки собрали и мальчишек уложили, мы остались на кухне. У неё в кухне тогда было два табурета и коробка вместо стола. Я привёз бутылку вина, потому что не знал, что ещё привозят в таких случаях, и она открыла её, налила себе полстакана и больше не пила.
— Оля, я год живу как дурак.
— Я заметила.
— Давай попробуем.
Она поставила стакан.
— Что попробуем?
— Всё. Сначала. Я перевезу вещи, я найду нам квартиру больше, я...
— Андрей. — Она сказала это тихо, и не с ненавистью, а как-то устало, будто уже говорила это сама себе много раз. — Мне было двадцать девять, я была на девятой неделе, и меня выставили за дверь за то, чего я не делала. Я на седьмом месяце сидела в комнате с чужой мебелью и считала, хватит ли мне на коляску. Я не умерла и не сошла с ума, я справилась. И я не хочу обратно в человека, у которого всё это можно отнять за один вечер.
— Я не отниму.
— Ты не знал, что отнимешь, и в тот раз.
Я взял её за руку. Она не выдернула. Мы сидели так, наверное, полминуты, потом я наклонился и поцеловал её, и она ответила — на секунду, коротко, как отвечают на то, по чему скучали, — а потом отстранилась и упёрлась ладонью мне в грудь.
— Нет.
— Оля.
— Я тебя не ненавижу, — сказала она. — Я тебе не верю. Это разные вещи, и второе хуже.
Она встала, вылила своё вино в раковину и долго мыла стакан. Потом сказала, что ей в понедельник на работу к девяти и надо бы разобрать хотя бы одну коробку с детским. Я разобрал две и уехал в час ночи.
По средам и субботам я приезжал. В среду к восьми, после цеха; в субботу с утра. Ольга уходила в аптеку, в магазин, к парикмахеру, один раз просто села во дворе на лавку с телефоном и просидела сорок минут — я видел её из окна. Гриша перестал плакать примерно к октябрю. Не потому, что я что-то сделал правильно, а просто привык, как привыкают к соседской собаке. Ваня начал говорить «дя» и тянуть меня за штанину к коридору, где стоял их первый в жизни самосвал, тот, слишком большой, который я всё-таки не увёз.
Мать я привёз к ним один раз, в октябре. Она сама попросила, и просила так, что я понял: ей это тяжелее, чем мне. Она купила два костюмчика на два года, хотя надо было на год с половиной, и сидела на краешке дивана очень прямо.
— Оля, я же не знала, что ты беременная, — сказала она в какой-то момент. — Ты бы сказала, я бы по-другому.
— Я знаю, Валентина Сергеевна.
— Ты тоже не подумай. Я про тебя тогда сказала, чего не надо было. Но и ты молчала.
— Молчала, — согласилась Ольга и пошла ставить чайник.
Дальше мать говорила про Славу — что он устроился на склад, что у него плохо со спиной, что ему надо помочь с квартирой, что братья должны. Я довёз её до Дзержинска, и в машине она спросила:
— Значит, я теперь никто? Один внук у меня Славин будет, когда родится, а эти — не мои?
— Ты бабушка, мам. Приезжай, когда сможешь про Славу не начинать.
Она вышла, хлопнула дверью, а через две недели позвонила Ольге сама и спросила, какой у Гриши размер ноги.
В конце октября Ольга написала мне в среду утром: «Сможешь в субботу с ними один? С девяти до трёх. У меня пересдача». Она училась на какие-то курсы по международным стандартам, которые ей были нужны для повышения, и первый экзамен не сдала в августе — из-за переезда, наверное, но она сказала «из-за себя».
Я ответил «да» и потом полчаса сидел в конторке и смотрел на телефон.
Суббота была такая, какой она и должна была быть. Каша оказалась на стене, на моей рубашке и в Ванином ухе. Гриша уронил себе на ногу ту самую железную машину и рыдал двадцать минут, а я носил его по коридору и пел ему единственную песню, которую знал целиком, — «Пусть бегут неуклюже», раз, наверное, тридцать. Ваня в это время открыл шкафчик под раковиной, и я потом мыл пол дважды. Днём они не спали час сорок, спали двадцать минут, и оба проснулись мокрыми одновременно.
В половине третьего я сидел на полу в коридоре, прислонившись к стене, Ваня спал у меня на коленях, Гриша ездил вокруг нас на каталке и колотил ею по плинтусу. Пришла Ольга — с папкой, в пальто, с мокрыми плечами.
— Живые?
— Все.
Она посмотрела на кашу на стене, на пятно на моей рубашке, взяла Гришу на руки и сказала:
— Сдала.
— Поздравляю.
— Спасибо. — Она стояла в коридоре с ребёнком и не снимала пальто. — Андрей. В среду приезжай к семи, а не к восьми. Я записалась на зубы, они там до девяти принимают.
— Хорошо.
— И рубашку сними, я закину в машинку. Так ты в ней в цех поедешь, а потом скажешь, что дети тебя не любят.
Я отдал ей рубашку, доехал до дома в футболке из багажника и в ту ночь заснул не с третьего часа, а сразу.
В среду я стоял у их подъезда в шесть пятьдесят пять.
