— Хочешь быть женой моего сына — запомни своё место.
Я отказалась. Через секунду муж ударил меня так, что на белое платье упали капли крови. Свекровь лишь усмехнулась: «Так быстрее научишься».
Я молча сняла кольцо, положила его на стол и ушла из дома босиком.
Они ещё не знали главного: два года я скрывала, кто я на самом деле.
Уже из машины я набрала адвоката:
— Роман Сергеевич, запускайте процедуру. И первым делом проверьте, кому принадлежит дом, в котором они сейчас празднуют мою свадьбу…
В трубке было слышно, как он отставляет что-то стеклянное.
— Аня. У вас голос мокрый. Что с вами?
— Губа разбита.
— Тогда порядок другой. Сначала травмпункт, потом полиция, потом дом. Дом никуда не уедет, он в реестре. — Он помолчал. — Кто?
— Артём.
— Ясно.
В стекло постучали. Лиля стояла у машины в своём коралловом платье, держала мои туфли за ремешки и полотенце с чем-то внутри. Лёд, наверное. Из дома доносился Круг.
— Аня, возьми. — Она сунула всё в окно и оглянулась на калитку. — Ты... ты не возвращайся сегодня, ладно? Он выпил.
— Я вообще не вернусь.
Она кивнула так, как кивают людям, которые говорят громкие слова. Ей было двадцать пять, она жила в этом доме с сыном, и ей никто никогда не приносил туфли к машине.
До города тридцать километров. В травмпункте на Сосновой сидели мужик с замотанной кистью и подросток с гипсом на брови. Мужик посмотрел на моё платье, на подол с грязью, на полотенце у лица и ничего не спросил, а вот подросток спросил:
— Свадьба, что ли?
— Свадьба.
Врач, женщина лет шестидесяти, зашила бы, если бы было что шить. Губа была разбита изнутри, на нижнем зубе скол. Она диктовала медсестре и между делом сказала, не поднимая головы:
— Заявление писать будете?
— Буду.
— Тогда я подробно напишу.
Домой я приехала в половине третьего. Квартира на Циолковского, двушка отца, которую Артём знал как съёмную, «от тёти Люды». Два года я каждый месяц брала конверт и делала вид, что отношу его. Двадцать шесть пропущенных. Потом двадцать девять. В четыре пришло сообщение: «Зачем при всех начала». В пять: «Мать тебе по-хорошему сказала».
Платье я не выбросила. Повесила на плечики в коридоре и всю ночь ходила мимо него в туалет и на кухню.
Утром я поехала к участковому в отдел на Кирова. Гриценко, лысый, в рубашке с закатанными рукавами, переписывал мою фамилию дважды, потому что первый раз написал Сколова.
— Соколова Анна Ильинична. А муж Скворцов?
— Муж Скворцов.
— А вы фамилию не брали?
— Не брала.
Он поднял глаза, будто это что-то объясняло. Может, для него и объясняло.
Мама приехала вечером с судком и своим лицом. Ирина Львовна двадцать лет ведёт фортепиано в музыкальной школе и умеет молчать так, что хочется признаться во всём заранее.
— Показывай.
Я оттянула губу.
— Мгм. — Она села, поставила судок, не сняла плащ. — Я тебе говорила: не играй в бедную Аню. Ты мне говорила: хочу, чтоб любили меня, а не фирму.
— Мам.
— Я не про фирму. Я про то, что человек два года разговаривал не с тобой. — Она наконец сняла плащ. — Твой отец тоже любил, чтобы его считали простым парнем с объекта. И тоже щедрый был. На слова.
В понедельник я приехала в офис к восьми, на час раньше всех. Роман Сергеевич уже сидел в переговорной с папкой, в которой лежало то, о чём я не думала три дня.
Объект четырнадцать, посёлок Луговое. Договор от октября 2013 года. Заказчик — Скворцов Владимир Анатольевич, водитель, потом прораб у отца, семь лет за рулём его «крузака». Стоимость дома с участком — один миллион семьсот девяносто тысяч, внесено шестьсот сорок. Остальное — «по мере возможности», рассрочка без графика, отцовским почерком дописано на полях: «В. — свои». Владимир Анатольевич умер в девятнадцатом, инфаркт, ему было пятьдесят четыре. Платежи прекратились в восемнадцатом. Дом и земля так и остались на балансе ООО «Вересстрой». Никто ничего не оформил. Ни отец, ни Володя, ни потом.
В той же папке лежала вторая бумага. Договор дарения дома и участка Скворцовой Тамаре Петровне, подготовленный в августе, три экземпляра, мой подарок на свадьбу. Я собиралась объявить об этом в воскресенье, когда останутся свои. У меня даже была отрепетирована фраза про то, что теперь всё по-честному и на бумаге.
— Что делаем? — спросил Роман Сергеевич.
Я положила дарение в нижний ящик стола. Не порвала. Просто положила.
— Уведомление об освобождении. Тридцать дней. И готовьте иск.
— Аня, там женщина пятьдесят восемь лет, внук и дочь. Суд посмотрит на это криво, но мы выиграем. Это не тот случай, где я вас отговариваю. Это тот случай, где я спрашиваю: вы потом с этим как?
— Не знаю.
— Хороший ответ.
Виктор Павлович, отцовский партнёр, тридцать процентов, узнал к обеду и пришёл без стука.
— Четырнадцатый? В Луговом? — Он сел на подоконник, как всегда. — Аня, это пять шестьсот по нынешней оценке. Мы его десять лет числим как недостроенный сарай. Ты собираешься его вернуть в оборот?
— Я собираюсь его освободить.
— Это одно и то же, только с нервами. — Он посмотрел на мою губу, но ничего не сказал. Он у отца двенадцать лет, он умеет не говорить.
Уведомление ушло заказным в среду. В пятницу его получили.
Артём приехал в офис в понедельник, ровно через неделю после свадьбы. Я видела из окна, как он вылезает из своей «десятки» напротив шлагбаума и идёт к охране. Потом мне позвонил Слава с вахты:
— Анна Ильинична, тут к вам мужчина, говорит, супруг.
Я сказала пропустить.
Он вошёл в кабинет и остановился у двери. Посмотрел на стол, на стену с фотографиями объектов, на табличку, которую я никогда не просила снять, потому что её никто не видел, кроме своих.
— Соколова, — прочитал он. — Директор.
— Садись.
— Это вы нам дом строили.
— Это мой отец строил.
— Вересов, значит. — Он сел, положил руки на колени. Руки у него всегда были чёрные у ногтей, автоэлектрик, никакая паста не берёт. — А ты, значит, сметчица.
— Я и была сметчица. Четыре года. Потом отец умер.
— Аня. — Он потёр лицо. — Ты два года жила у нас в доме по субботам, ела мамины голубцы и знала, что дом не наш?
Вот тут стало неудобно. Не страшно, а неудобно, как когда тебя ловят на мелком.
— Знала.
— И молчала.
— И молчала.
— Ты нас проверяла?
— Я не проверяла. Я не хотела, чтобы ты со мной разговаривал, как со мной сейчас разговаривает охрана.
Он засмеялся, коротко и зло.
— Как охрана. Понятно. — Он наклонился вперёд. — Ты мне два года врала, кто ты. Я тебе в морду дал один раз. Ты правда думаешь, что из нас двоих хуже я?
Я сидела и не находила, что сказать. Не потому, что он был прав, а потому, что он был прав наполовину, а наполовину я не умею.
— Извиниться не хочешь? — спросила я.
— За что? Ты при родне, при тётке Гале, при дядь Толе — ты мать мою на посмешище выставила. Она к тебе с бельём, по-дурацки, я знаю, что по-дурацки, но она так тридцать лет живёт. Можно было потерпеть до вторника. Один вечер потерпеть.
— Я потерпела. Я отказалась спокойно.
— Ты сказала: «Я вам не прислуга, Тамара Петровна, у вас руки на месте». При всех.
— Да.
— Вот и всё.
Он встал, дошёл до двери, вернулся.
— Забери заявление. И бумагу эту забери. Мать ночами не спит, она таблетки пьёт горстями. Я тебе всё отдам. Сколько там? Миллион сто? Я по сто тысяч в месяц... — он сам споткнулся на этой цифре. — Я по сорок могу.
— Двадцать пять лет.
— Аня.
— Артём, ты мне даже не сказал «прости». Ты сказал «можно было потерпеть».
Он вышел. Через минуту я увидела из окна, как он стоит у «десятки» и курит, и мне захотелось спуститься. Я не спустилась.
Тамара Петровна появилась через три дня. Она не звонила и не прорывалась, она просто приехала на дизеле в город и села в холле нашего офиса в своём коричневом пальто, и просидела там полтора часа, пока я не закончила планёрку. Я вышла, а она сидит с сумкой на коленях, как в поликлинике.
Я отвела её в переговорную и налила воды. Она воду не тронула.
— Ты мне скажи одно, — начала она. — Ты когда к нам первый раз пришла, ты уже знала?
— Да.
— И на Володину годовщину знала. — Она кивнула сама себе. — Я тебе тогда его пиджак показывала.
— Тамара Петровна, я собиралась оформить дом на вас. Бумаги были готовы в августе.
— А теперь не собираешься.
— Теперь нет.
Она долго смотрела в стол. Потом заговорила, и голос у неё был ровный, без того железа, которое она включала на кухне.
— Твой отец стоял у меня во дворе, где сейчас качели, и сказал: «Тамара, живи, дом твой, Володька мне больше отработал». При Володе сказал, при мне и при геодезисте каком-то. Я семь лет за него плачу свет, воду, крышу перекрывала, скважину бурила. Я оттуда мужа хоронила. Ты мне бумажку привезла, что я там никто.
— Он много чего говорил во дворе. Мне тоже говорил.
— Так может, он и не врал.
— Может. Только вы теперь это доказываете не ему, а мне.
Она выпрямилась.
— Сына пожалей. Ему тридцать один, судимость эта...
— Это не судимость. Это штраф.
— А ты юристка, — сказала она с отвращением. — Ты всё посчитала. Аня, ну ударил, ну по глупости, ну выпил. Меня Володя знаешь как учил? И тридцать лет прожили, и он меня на руках носил, когда я почки лечила. Бабе иногда надо, чтоб её поставили на место, иначе она мужика съест.
— Вот поэтому я и не заберу заявление.
Она встала, пошла к двери и уже в дверях сказала то, из-за чего я потом две недели плохо спала:
— Лилька мне вчера сказала, что она в полиции всё как было рассказала. Что видела. — Тамара Петровна поправила пальто. — Она у меня в доме живёт, с ребёнком, и на мать даёт показания. Ты довольна?
Октябрь я помню плохо, потому что октябрь был обычный. Мы сдавали блок на Луговской, у нас сорвался поставщик кровли, и я четыре дня занималась не Артёмом и не домом, а тем, как закрыть двенадцать коттеджей до снега. Ездила на объект, стояла в каске в грязи, ела в вагончике с прорабами. Один раз, в «Ленте» на выезде из города, я увидела Артёма у кассы — он покупал детское питание и пиво, для Мирона и для себя, — и мы оба сделали вид, что не увидели.
Суд по побоям был двадцать девятого. Мировой участок, полчаса, из которых двадцать минут ушло на то, что судья читала заключение врача. Артём сказал, что не помнит удара, «была ссора, я оттолкнул». Тамара Петровна, свидетель, сказала, что я споткнулась о таз. Лиля сказала, что видела, как брат ударил меня в лицо кулаком, и что было слышно, и что она принесла мне лёд. Голос у неё был как у школьницы на диктанте. Штраф десять тысяч.
В коридоре Тамара Петровна прошла мимо дочери, не глядя. Лиля стояла у окна, застёгивала и расстёгивала куртку.
— Она меня из дома выгонит, — сказала она мне. — Она вчера уже сказала: «Собирай своего, езжай к Пашке в общагу».
— Не выгонит.
— Ты её не знаешь.
— Я её знаю лучше, чем ты думаешь.
Развод был одиннадцатого ноября. Артём не пришёл ни в первый раз, ни во второй. Судья спросила, есть ли имущественный спор, я сказала, что нет, и это была правда: у нас с ним не было ничего общего, кроме шести недель и одного ужина в загородном кафе, за который платила я, а он не знал.
А потом мне надо было решить, что делать с домом, потому что тридцать дней прошли, а никто оттуда, естественно, не выехал.
Роман Сергеевич положил передо мной иск и ручку.
— Подавать?
— Что будет реально?
— Реально — весной решение, летом исполнительный, осенью приставы. Могут дать отсрочку из-за ребёнка. Год-полтора, и дом наш пустой. Плюс мы попробуем взыскать с них за пользование, но там нечего брать, Аня. У неё пенсия и полставки в сельсовете, у него старая машина и долг за телефон.
— То есть я потрачу год, чтобы получить дом, который мне не нужен.
— Вы его продадите за пять с половиной.
— Мне не нужны пять с половиной.
— Тогда зачем мы это начинали? — спросил он, и это был единственный раз, когда он позволил себе такой тон.
Я не ответила. Я поехала в Луговое.
Это было в субботу, в начале декабря, снег лежал третий день, и на четырнадцатом участке кто-то уже расчистил дорожку от калитки до крыльца — ровно, лопатой, как делал Володя. Наверное, Артём. Я стояла у машины и смотрела на качели, про которые говорила Тамара Петровна. Качели были железные, крашеные синим, и на них сидел Мирон в комбинезоне, а Лиля стояла рядом и качала его одной рукой, а другой держала телефон у уха. Из трубы шёл дым. В доме горел свет на кухне.
Я не зашла. Я развернулась и поехала обратно, и по дороге, у поста на въезде в город, остановилась и полчаса просидела с выключенным двигателем.
В понедельник я зашла к Виктору Павловичу.
— Я покупаю четырнадцатый у фирмы. Лично.
Он поставил кружку.
— За сколько?
— За три.
— Он стоит пять шестьсот.
— Он стоит пять шестьсот, если в нём никто не живёт. С жильцами он стоит год судов и мою голову.
Виктор Павлович смотрел на меня довольно долго.
— Три двести, — сказал он наконец. — И оценщика приглашаем своего, чтобы потом налоговая не икала. Аня, а ты понимаешь, что ты его покупаешь, чтобы отдать?
— Понимаю.
— Это отцовские деньги.
— Это мои деньги.
У меня было три миллиона четыреста на отдельном счёте. Я собирала их два года, сначала просто так, потом под мастерскую — я хотела выкупить старый столярный цех на Заводской и делать нормальные лестницы, у нас в области их никто не умеет. Ещё в августе я показывала Артёму этот цех через сетку забора и говорила, что там, наверное, будет автосервис. Он сказал: «Фигня, там крыша дырявая».
После сделки у меня осталось двести тысяч и машина.
Восемнадцатого декабря мы встретились в МФЦ в райцентре. Роман Сергеевич приехал со мной, с папкой, в которой лежал новый договор дарения — тот же дом, тот же участок, только другая фамилия в графе «одаряемый». Лилия Владимировна Скворцова.
Лиля пришла с Мироном и с пакетом документов, которые я попросила её собрать, и всю дорогу до окошка думала, что её сейчас будут выселять. Она так и спросила в коридоре:
— Мне подписывать, что я выезжаю?
— Тебе подписывать, что дом твой.
Она не поняла с первого раза. Потом поняла и села на стул для посетителей, и Мирон полез ей на колени, а она его не пустила, потому что у неё дрожали руки, и это было неудобно и совсем не торжественно.
Тамара Петровна ждала на улице. Она приехала с ними на автобусе и в МФЦ не пошла. Стояла у входа, в том же коричневом пальто, в платке, и когда я вышла, сказала не мне, а куда-то в сторону парковки:
— Значит, дочери.
— Значит, дочери.
— Она меня оттуда попросит.
— Не попросит. Но теперь это будет её решение, а не ваше.
Она поджала губы точно так, как в ЗАГСе в сентябре, когда узнала, что я оставила свою фамилию. И пошла к автобусной остановке, не дожидаясь Лили.
Артём стоял у своей «десятки» на парковке. Он всё-таки приехал, отдельно, и стоял так, чтобы я не могла не пройти рядом.
— Ей, — сказал он.
— Ей.
— Мать в доме останется?
— Останется, если Лиля разрешит.
Он молчал, потом сказал:
— А я, значит, крайний.
— Ты не крайний. Ты просто не при чём. — Я поискала в кармане ключи. — Артём, у меня к тебе ничего нет. Правда. Я даже сорок тысяч в месяц у тебя не взяла.
— Ты меня унизила.
— Ты мне зуб сколол.
Он отвернулся к машине, взялся за ручку, и я вдруг увидела, что он сейчас заплачет, и что если он заплачет, я останусь на парковке ещё на сорок минут и буду его слушать. Поэтому я села в машину первой.
Уже на выезде из райцентра Роман Сергеевич сказал, глядя в телефон:
— Регистрация через девять дней. Соберут — сообщат.
— Роман Сергеевич, дайте мне список остальных.
— Каких остальных?
— Недооформленных. Которые отец так же наобещал во дворах. Их там ещё девять?
Он полистал что-то и ответил:
— Одиннадцать.
