У Нины на месте картофельной грядки стоял шезлонг. На шезлонге лежала Нина. В руке у неё была книга, рядом — кружка. Я остановилась у калитки с пустыми мешками и некоторое время ждала, когда она объяснит происходящее.
— А картошка где?
— В магазине, Света.
Она перевернула страницу. Мне показалось, что я ослышалась. Наша дача много лет давала картошку, морковь, свёклу, огурцы и яблоки. Я приезжала забрать свою часть, помогала донести до машины, потом мы пили чай. Нина оставалась заканчивать дела, а я возвращалась в город. У нас у обеих были ключи, у обеих одинаковое право пользоваться участком, который мама передала нам, когда перестала туда ездить. Почему вместо моей картошки теперь лежала сестра, мне было непонятно.
— Ты совсем ничего не посадила?
— Посадила. Укроп, кабачки, немного помидоров. Подойди, посмотри. Мне очень нравится.
Я прошла по дорожке. Там, где раньше росла морковь, стояли две деревянные кадки. В одной были цветы, в другой — какая-то трава. Под яблоней появилась маленькая скамейка. Забор покрасили. Всё выглядело аккуратнее, чем я помнила. И совершенно бесполезно для моих мешков.
— Ты могла предупредить.
Нина опустила книгу.
— Предупреждала. В апреле. Ты сказала: «Делай как знаешь, только нам пару мешков оставь».
Я вспомнила разговор. Была в торговом центре, выбирала мужу рубашку. Сестра рассказывала про спину, про то, что не хочет больше столько сажать. Я отвечала вполуха. Мне казалось, она просто устала и жалуется, как жаловалась каждый год.
— Я думала, ты сократишь. А не совсем уберёшь.
— Я сократила до нуля.
У Нины было удивительно спокойное лицо. Обычно на даче она ходила красная, с прилипшими ко лбу волосами, и всё время просила подать лейку или придержать мешок. Я вдруг поняла, что давно не видела её здесь лежащей.
— Мы же договаривались делить поровну.
— Свет, мы договаривались владеть поровну. Трудиться поровну у нас не вышло.
— А траву на общих грядках ты тоже без меня решила сделать? — спросила я.
Нина приподнялась.
— Тут я, может, и поторопилась. Две грядки оставила пустыми за теплицей. Хочешь сажать — сажай. Места хватит. Только не называй своей картошкой то, что должна вырастить я.
Я посмотрела за теплицу. Грядки действительно были. Далеко ходить с лейкой, подумала я первым делом. Потом поняла, что сестра ходила ещё дальше, когда поливала мои огурцы. Я обиделась. Потому что приезжала не с пустыми руками. Покупала семена, иногда давала деньги на удобрения, оплачивала половину взносов. Два года назад мы с мужем привезли новые доски для крыльца. Нельзя было сказать, что я совсем ничего не делаю. Я всё это перечислила. Нина выслушала. Потом спросила:
— А кто эти доски положил?
Я замолчала. Положил её муж. Потом он же три выходных разбирал старый сарай. Мой обещал помочь, но у него не получилось. У моего часто не получалось, а у Нининого почему-то получалось после основной работы и вместо отдыха.
— Значит, теперь я здесь чужая?
Сестра закрыла книгу.
— Нет. Вот твой ключ, вот твоя половина дома, вот общий участок. Пользуйся. Только картошку я для тебя больше не выращиваю.
Разговаривать дальше не хотелось. Я поставила мешки на крыльцо, вошла в дом и начала осматривать комнаты так, будто могла найти там дополнительное подтверждение своей обиды. В моей комнате было чисто. Постель заправлена, окно вымыто, на столе стояла ваза с ветками. Никто меня не выгонял. Это почему-то злило сильнее. При явной несправедливости проще понимать, что делать. Я позвонила маме.
— Нина картошку не посадила.
Мама помолчала.
— Я знаю.
— И ты ничего не сказала?
— А что я должна была сказать?
— Ну это же наша дача. Мы всегда делили урожай.
— Всегда сажали тоже мы с Ниной, — ответила мама.
Я села на кровать.
— Я же не запрещала ей отдыхать, — сказала я маме.
— А разрешения она и не спрашивала.
Я замолчала. В трубке зашуршало: мама, кажется, чистила что-то. Ей было восемьдесят, а я всё ещё звонила, чтобы она рассудила нас с Ниной.
— Спроси лучше, как у неё спина, — добавила мама. — И мешки домой увези. А то опять она их до следующего года хранить будет.
Мешки я каждый раз забывала. Нина стирала их, сушила и складывала в сарае. Удобно было: приехал за урожаем, даже тару искать не надо. Я закончила разговор и долго сидела. На веранде скрипнула дверь. Нинин муж, Коля, принёс яблоки и начал раскладывать их по ящикам. Увидел мои мешки.
— Забирай, сколько надо. В этом году много.
— А вы их собирали?
— Мы. Сами же не запрыгивают.
Он сказал без укора, даже весело. Но я вдруг устала от того, сколько очевидных вещей приходится слышать за один день. Вышла к нему и взяла второй ящик. Мы собирали яблоки до обеда. Я несколько раз нагнулась и поняла, что поясница тоже не молодеет вместе с паспортом. Нашла перчатки, натёрла палец, наступила в мокрую траву. Коля работал молча, иногда показывал, какие яблоки лучше пустить сразу, а какие полежат. На обед Нина достала макароны и банку рыбы.
— А супа нет? — вырвалось у меня.
Она посмотрела на меня поверх очков. Я засмеялась первой. Не потому, что было очень смешно. Просто услышала себя наконец со стороны.
— Молчу. Хорошие макароны.
За столом я всё-таки спросила, почему она не сказала жёстче. Чтобы я точно поняла. Нина долго крутила вилку.
— Потому что мне надоело усиливать голос. Я говорила обычными словами. Вы слушали как жалобу, после которой ничего не меняется. Решила в этот раз не объяснять второй раз.
— Ты на меня давно злишься?
— Не всё время. Иногда. Когда приезжаешь и спрашиваешь, почему огурцы кривые. Или говоришь, что вам мало досталось, потому что твой муж любит солёные.
Я покраснела. Про кривые огурцы действительно говорила. Мне казалось, это просто разговор о погоде и урожае.
— Мне стыдно, — сказала я.
— Не надо стыдиться весь обед. Лучше спроси, что ты сама хочешь делать здесь.
Я не знала. Это оказалось самым трудным. До сих пор дача была для меня местом, где уже растёт, уже прибрано, уже можно поставить чайник. Я любила запах деревянных стен, вечернюю тишину, яблоню возле окна. Но за все эти готовые удовольствия расплачивался кто-то другой. Мы с Ниной прошли по участку. Она показала, где хочет оставить траву, где сделать маленькие грядки. Я спросила, можно ли мне заняться палисадником у калитки.
— Можно. Только не назначай меня поливать, если у тебя не будет времени.
— Не назначу.
— И не бери много. Ты потом бросишь, а мне будет жалко.
Это было сказано неприятно, но справедливо. Я выбрала совсем маленький кусок. В тот день ничего не посадила: время для некоторых растений уже прошло, а торопиться ради доказательства усердия было бы глупо. Мы договорились сначала убрать старый бордюр и подготовить место.
На следующую субботу я приехала с мужем. Он удивился, что предстоит работать, а не жарить мясо.
— Ты же говорила, к Нине на дачу.
— На нашу дачу.
Он хмыкнул, но куртку снял. Бордюр оказался тяжелее, чем выглядел. Мы возились почти весь день, спорили, где оставить проход, съездили за крепежом, который забыли. Нина в это время действительно лежала с книгой. Один раз подошла, посмотрела и сказала, что красиво. Мне захотелось уточнить, сколько мы потратили и как устали. Я уже открыла рот, потом вспомнила, что сестра почти никогда не докладывала о каждом своём выходном.
Вечером мы сидели под навесом. Дождь стучал по крыше, пахло мокрыми досками. Муж Нины рассказывал про соседа, который второй год переставляет теплицу и нигде не может найти правильное солнце. Мы смеялись. Нина держала кружку обеими руками и выглядела моложе, чем летом. Картошку я купила на рынке. Два мешка. Цена неприятно удивила, но ещё сильнее удивило, что для оплаты потребовалось десять минут. Не посадка, не окучивание, не несколько месяцев выходных. Просто деньги, которые я раньше считала более заметным вкладом, чем чужой труд. Маме я тоже отвезла картошку. Она заглянула в мешок и спросила, у кого брали.
— На рынке. Хорошая.
— А Нина?
— Отдыхает.
Мама улыбнулась и не стала читать мне лекцию. За это я была особенно благодарна. Позже мы с Ниной всё-таки поругались из-за участка ещё раз. Я хотела посадить возле калитки куст, она считала, что он разрастётся и перекроет проход. Раньше я бы обиделась и объявила, что на общей земле мне ничего нельзя. Теперь достали рулетку. Оказалось, мне хотелось именно там, потому что красиво с дороги. А сестре потом таскать мимо него ведра. Посадку отложили. Я заказала второй шезлонг. Нина, увидев коробку, спросила, куда мы теперь всё это ставить будем.
— Уберу в своей комнате, когда не нужен.
— Вот это подходящий куст, — сказала она.
В следующие выходные мы приехали без мешков. Муж привёз мясо, сам возился у мангала. Я резала овощи. Нина подошла к столу, постояла по привычке, заглядывая через плечо.
— Тебе что-нибудь помочь?
— Нет. Иди читай.
Она ушла не сразу, сперва вытерла стол в другом конце. Потом всё-таки села в свой шезлонг. Я видела, как она несколько минут смотрела на одну страницу, будто ждала, что её сейчас позовут. На обратном пути муж спросил, поедем ли ещё в этом году.
— Поедем.
— Чего там делать? Урожай собрали.
Я посмотрела на него. Он сообразил раньше, чем я ответила.
— А, бордюр твой доделать.
— И бордюр тоже.
На даче осталась моя недочитанная книга. Рядом с ней — рабочие перчатки. Следующий выходной можно было начать с любого из двух.
