Ане и Вике было по шесть лет, когда их жизнь разделилась на «до» и «после».
До этого они были весёлыми и неугомонными: бегали по квартире, танцевали на кухне, ходили в бассейн и каждый вечер спрашивали меня:
— Папа, а завтра мы пойдём гулять?
Но однажды их мама Ирина везла девочек на занятия, и на перекрёстке в их машину врезался водитель, который проехал на красный свет.
Ирина отделалась ушибами. А мои дочери получили тяжёлые травмы позвоночника. Врачи сказали, что, возможно, они больше никогда не смогут ходить.
Я держал их за руки и повторял:
— Папа рядом. Я вас никогда не брошу.
Я думал, что Ирина скажет им то же самое.
Но через три недели, вернувшись домой, я увидел на холодильнике записку:
«Я не собираюсь тратить остаток жизни на то, чтобы возить инвалидные коляски. В конце концов, это ты хотел детей».
После этого Ирина исчезла.
Двенадцать лет она не звонила, не приезжала и даже не пыталась узнать, как живут её дочери. А я остался один.
Я научился заплетать девочкам волосы, работал на двух, а иногда и на трёх работах, продал машину и квартиру, чтобы оплачивать лечение и реабилитацию.
Однажды врач рассказал о дорогостоящей операции, которая могла дать Ане и Вике шанс снова встать на ноги. Но денег на неё у меня не было.
Тогда я продал самые дорогие для меня вещи — золотые часы моего покойного отца.
Перед смертью он сказал:
— Однажды отдай их тому, кто напомнит тебе, почему ты никогда не сдавался.
Часы купил московский антиквар Сергей Витальевич. Все деньги я потратил на лечение дочерей.
Прошло двенадцать лет. Аня и Вика каждый день боролись с болью и неудачами. А пять месяцев назад произошло то, о чём я уже боялся мечтать.
Сначала Аня встала и сделала несколько шагов. Через неделю поднялась Вика. Её ноги дрожали, когда она медленно шла ко мне.
— Папа… я иду к тебе, — прошептала она.
Я опустился на колени и расплакался. Мне казалось, что счастливее уже просто невозможно.
Но потом наступил День отца.
Утром девочки приготовили мне завтрак: подгоревшие тосты, сырые оладьи и слишком сладкий чай. Они то и дело переглядывались, словно пытались набраться смелости.
Наконец Аня взяла меня за руку.
— Папа, пожалуйста, не сердись…
Она опустила глаза и тихо добавила:
— Мы должны рассказать тебе кое-что. Мы скрывали это много лет....
Сначала я подумал про мальчика. Последние недели Аня постоянно с кем-то переписывалась и улыбалась в телефон, а Вика её за это дразнила. Я даже приготовился изображать строгого отца.
— Так. Кого вы собрались привести знакомиться?
Вика нервно хмыкнула. Аня даже не улыбнулась.
— Пап, это про аварию.
Я поставил чашку. Чай и правда был ужасно сладкий, у меня зубы от него ныли.
Рассказывать начала Вика. Аня держала меня за руку и смотрела в стол.
— Мы тогда опаздывали на гимнастику. Мама с кем-то ругалась по телефону, по громкой, потом положила трубку и стала что-то печатать. А я сидела справа и видела светофор. Я сказала: «Мама, красный». А она сказала: «Успеем».
— Там был красный, пап, — тихо добавила Аня. — У нас. Не у него.
Я помню, что засмеялся. Наверное, от растерянности.
— Девочки, вам было по шесть лет. Там было следствие, экспертиза, мама давала показания…
— Мама сидела у нас в палате, — перебила Вика. — Ночью, когда ты уехал домой переодеться. Она сказала, что если мы кому-нибудь расскажем про красный, её заберут в тюрьму. И ты останешься с нами один, и тебе будет очень тяжело, и это будет из-за нас. Она сказала, что это наш секрет. Пока мы не вырастем.
— А потом приходила тётя из полиции с психологом, — сказала Аня. — И мама была рядом. И мы сказали, что не помним.
Я вспомнил эту женщину. Следователь Костина, в синем пиджаке, с пакетом сока для девочек. Ирина тогда упёрлась: либо она присутствует при разговоре, либо никакого разговора не будет, детей и так травмировали. Я её поддержал. Я ещё гордился, как она защищает дочек.
Потом Аня достала телефон, что-то там полистала и протянула мне. Это был скриншот, старый, с трещиной на экране прежнего телефона, которую она зачем-то тоже сохранила.
«Девочки, надеюсь, вы помните наш уговор. Вы уже большие и должны понимать, что от этого никому лучше не станет. Мама вас любит».
Дата — четыре с половиной года назад. Девочкам было по тринадцать. В тот год Вике сделали вторую операцию на позвоночнике, и две недели она не могла сама перевернуться в кровати.
— Она больше ничего не писала? — спросил я. — Не спрашивала, как вы? Как ноги?
Аня помотала головой.
Двенадцать лет я думал, что Ирина просто нас вычеркнула. А она всё это время знала, где искать дочерей. Один раз нашла — и написала им только это.
Я встал и вышел на балкон. Девочки меня не удерживали. Я постоял там, потом вспомнил, что оставил на плите сковородку после оладий, вернулся, выключил, хотя она давно остыла. Снова вышел.
Водителя другой машины звали Николай Петрович Дробышев. Тогда ему было пятьдесят пять, он таксовал на жёлтой «Октавии». На суде он твердил, что у него был зелёный. Камера на том перекрёстке в тот день не работала, свидетельница с остановки ничего толком не видела, а Ирина говорила уверенно и плакала в нужных местах. Ему дали два года условно и лишили прав на три года. А потом был гражданский иск. Мой иск. Суд присудил по шестьсот тысяч компенсации на каждую девочку.
Он выплачивал их почти девять лет. Приставы удерживали у него из зарплаты, и мне на карту приходили странные суммы: семь тысяч триста, восемь сто сорок, однажды — две тысячи с копейками. В выписке значилось: «Дробышев Н. П.». Девочки с детства знали эту фамилию. Я каждый раз говорил: «Опять от него пришло». Каждый рубль уходил на массажиста, на тренажёры, на бассейн, на поездки в реабилитационный центр под Москвой.
И ещё я вспомнил коридор суда после приговора. Он проходил мимо меня, сутулый, в куртке не по размеру, и я сказал ему: «Чтоб ты сдох». Громко, чтобы услышал. Он кивнул, как будто был со мной согласен.
Когда я вернулся на кухню, девочки так и сидели за столом.
— Где папка с судом? — спросил я.
— В шкафу, наверху, — сразу ответила Аня. Она знала. Конечно, она знала.
В решении суда был его адрес. Улица за рекой, дом, квартира сорок один.
— Я к нему поеду.
— Мы с тобой, — сказала Вика.
— Нет. Сначала один.
Вызвал такси. В машине я сидел сзади и всю дорогу смотрел водителю в затылок.
Пятиэтажка оказалась старой, с облупленной зелёной краской в подъезде. Дверь открыла полная женщина в халате, посмотрела на меня и позвала вглубь квартиры:
— Коля. К тебе.
Он вышел в трико и шерстяной жилетке. Сильно постаревший, но я его узнал сразу. И он меня тоже. Руку он с дверной ручки не снял.
— Чего надо?
Я начал говорить. Получалось плохо: я сбивался, начинал с середины, дважды назвал девочек по возрасту — шесть лет, потом восемнадцать. Он слушал молча, ни разу меня не перебил.
— Ну и что? — спросил он, когда я замолчал.
— Как это «что»? У вас был зелёный.
— Я знаю, какой у меня был свет. Я это двенадцать лет знаю. Ты мне новость, что ли, привёз?
Из комнаты доносился телевизор, кто-то там выиграл автомобиль.
— Я хочу вернуть деньги, — сказал я.
Он первый раз посмотрел на меня с интересом.
— Все? Миллион двести?
— Не сразу. Частями.
И тут он рассмеялся. Нехорошо, коротко.
— Частями. Я три года без прав сидел. Меня из парка выгнали, я девять лет по ночам склад сторожил, чтобы с меня эти твои части высчитывали. Жена на двух работах. Дочь свадьбу в кафе справляла, потому что на ресторан не было. А теперь ты приходишь в День отца и мне частями. Иди отсюда.
Дверь он закрыл не резко. Как закрывают, когда в подъезде сквозняк.
Я спустился на один пролёт, сел на ступеньки и просидел, пока наверху снова не щёлкнул замок. Я решил, что вышла жена. Но это был он, уже в тапках на босу ногу.
— Девок своих приведи, — сказал он сверху. — Пусть сами скажут. Мне, а не тебе.
И ушёл.
В понедельник я отпросился со второй половины смены и пошёл к юристу. Консультация стоила три тысячи. Юрист, молодой, в очках без оправы, выслушал меня и ответил без всякого сочувствия, и за это я был ему благодарен.
— Бывшую жену привлечь уже не получится. Все сроки давности истекли — и по самому ДТП, и по ложным показаниям, если они были ложные. А по Дробышеву пересмотр приговора в его пользу в принципе возможен в любое время. Нужно заявление в прокуратуру, ваши дочери дают показания, прокуратура проверяет. Но будем честны: слова двух девушек о том, что они видели в шесть лет, против показаний взрослой свидетельницы и материалов дела. Шансы невелики. Проверку, правда, провести обязаны.
— А если приговор отменят?
— Тогда он сможет требовать с вас назад компенсацию. Через суд.
— Я и так собираюсь вернуть.
Юрист посмотрел на меня так, будто я предложил ему заплатить за консультацию дважды.
Вечером я нашёл Ирину. Это оказалось совсем легко: её страница была открыта для друзей Аниных друзей, а она, видимо, никогда об этом не задумывалась. Краснодар. Муж, лысоватый, с доброй улыбкой. Сын лет девяти в форме футбольной секции. Фотография с моря, подпись: «Мои мужчины». Она почти не изменилась, только стала светлее волосами.
Я писал ей сообщение, наверное, час. Стирал, начинал заново. Сначала получилось длинное, с упрёками, на два экрана. Потом совсем короткое, но злое. В итоге отправил так:
«Девочки ходят. Пять месяцев. Вчера они рассказали мне про красный свет и про уговор. Дробышев Николай Петрович живёт по старому адресу. Я подумал, ты должна знать».
Ответ пришёл через два дня, ночью.
«Им было шесть лет. Ничего они не могут помнить. Если ты их накрутил, чтобы с меня что-то получить, у тебя ничего не выйдет. И больше мне не пиши».
Через минуту она меня заблокировала.
Утром я показал это девочкам. Не знаю, правильно ли сделал. Вика прочитала и расплакалась — не громко, просто слёзы потекли, и она продолжала намазывать масло на хлеб. Аня отдала мне телефон и сказала ровным голосом:
— Я же говорила, что она так и ответит.
— Ты говорила, что ему нельзя рассказывать, — огрызнулась Вика. — Это не одно и то же.
Так я узнал, что спорили они давно. Вика хотела рассказать мне ещё в четырнадцать. Аня не давала. Сначала потому, что боялась за маму — она, оказывается, долго верила, что мама вернётся. Потом — за меня.
— У тебя тогда давление было под двести, ты на скорой уезжал, помнишь? — сказала Аня. — Мы подумали: скажем, когда встанем. Чтобы ты хотя бы знал, что всё было не зря.
— А что тогда не зря? — спросил я.
Этого говорить не стоило. Я сам почувствовал, как это прозвучало, но меня уже несло.
— Вам было четырнадцать. Он ещё платил. Каждый месяц мне приходило от него, и вы при этом сидели рядом и молчали. Два года ещё платил.
Вика перестала жевать. Аня побледнела и посмотрела на меня так, как смотрела в восемь лет, когда падала с брусьев на реабилитации и ждала, начну ли я ругаться.
Я встал и принялся мыть посуду. Там было-то две тарелки и нож, но я их мыл, пока вода не пошла совсем горячая. Потом выключил кран и, не оборачиваясь, сказал:
— Простите. Я не на вас злюсь.
— На нас тоже, — сказала Вика. — Ничего. Можно.
С тех пор мы об этом больше не говорили.
У меня были отложены сто сорок тысяч. Я копил их почти два года: на подержанную машину, чтобы девочки не ездили на учёбу в автобусе с тростями, в давке. Осенью Аня собиралась поступать на заочное, Вика — в колледж, на дизайн. Других денег у нас не было. Квартира съёмная. Часы отца я давно продал, и продать мне больше было нечего.
Я сказал девочкам про машину. Сказал, что это пока всё, что мы можем, а дальше я буду отдавать каждый месяц.
— Сколько? — спросила Аня. Она у нас умеет считать.
— Тысяч десять. Может, двенадцать, если возьму ещё субботы.
— Это же десять лет, пап.
— Он отдавал девять.
Вика сказала, что до колледжа ей всё равно две остановки и она дойдёт пешком, ей это даже полезно, так говорит реабилитолог. Аня промолчала, потом открыла на телефоне калькулятор, что-то посчитала и сказала, что со следующего месяца будет подрабатывать в копицентре и тоже будет отдавать. Я стал отказываться. Она ответила, что это не мне решать.
В воскресенье мы поехали к нему втроём.
Лифта в пятиэтажке, конечно, не было. Сорок первая квартира на четвёртом этаже. Я стоял внизу и смотрел на лестницу. Для меня это восемь пролётов, для них — восемь раз подряд то, что пять месяцев назад казалось чудом.
— Давайте я его вниз позову, — предложил я.
— Нет, — сказала Вика и поставила трость на первую ступеньку.
Мы поднимались минут пятнадцать. На каждой площадке отдыхали. На третьем этаже из квартиры выглянул мужчина с мусорным ведром, посмотрел на нас, ничего не сказал и пропустил. Аня шла молча и только крепче сжимала перила. Вика шёпотом считала ступеньки: в каждом пролёте их было по десять, и она каждый раз начинала сначала.
Где-то между третьим и четвёртым я поднял голову и увидел наверху его. Он стоял у открытой двери, в той же жилетке, и смотрел на нас. Не знаю, сколько он там простоял. Он не пошёл навстречу и не сказал ни слова — просто ждал, пока они дойдут.
Когда девочки поднялись, Вика тяжело дышала и держалась за стену. Жена Дробышева вынесла из квартиры табуретку и поставила её прямо на площадке. Вика села. Аня садиться не стала.
Он смотрел на них, а не на меня.
— Ну, — сказал он.
Рассказала Аня. Короче, чем мне тогда, почти теми же словами: телефон, светофор, «успеем», больница, уговор. Голос у неё дрожал только в самом начале. Он ни разу её не перебил. Потом повернулся к Вике.
— А ты. Ты справа сидела. Какой был свет?
— Красный, — сказала Вика. — Я маме сказала, что красный.
Он кивнул. Отвернулся к окну на площадке, грязному, с засохшей мухой между рамами. Постоял так. Жена тронула его за локоть, он не отреагировал.
— Я на суде на вас смотрел, — сказал он, так и не поворачиваясь. — Вас тогда в колясках привезли. На одно заседание. И я сидел и думал: может, это я. Может, моргнул. Может, мне показалось. Двенадцать лет думал. Знал ведь, что зелёный, и всё равно думал.
Никто ничего не ответил. Этажом выше хлопнула дверь, и кто-то стал спускаться, увидел нас и тоже пошёл обратно.
Я достал конверт.
— Здесь сто сорок тысяч. Остальное буду переводить каждый месяц. Я понимаю, что это…
— Давай, — сказал он и взял конверт. Пересчитывать не стал, сунул в карман жилетки. — Я их не на дороге нашёл. Возьму.
Мне почему-то стало легче от того, что он не отказался.
— Мы напишем заявление в прокуратуру, — сказала Аня. — Юрист сказал, что шансов мало, но проверку проведут обязательно.
— Пишите, — ответил он. — Мне шестьдесят семь, мне оно уже ни к чему. Внуку скажу. Ему десять, он спрашивал, почему дед не водит. Я ему говорил, что зрение.
Потом он наконец посмотрел на меня. Я ждал, что он вспомнит тот коридор. Я бы на его месте вспомнил. Я уже приготовил, что скажу, хотя «прости» после такого звучит глупо.
— Ты им волосы сам заплетал? — спросил он вместо этого.
— Сам.
— Я на суде обратил внимание. Криво было.
— Криво, — согласился я.
Больше он ничего не сказал. Жена забрала табуретку, Вика поднялась, и мы пошли вниз. Спускаться им оказалось труднее, чем подниматься: Вика потом объяснила, что вниз ноги боятся сильнее. На втором этаже Аня остановилась передохнуть и спросила, не глядя на меня:
— Ты ей ещё будешь писать?
— Я заблокирован.
— Я не об этом.
Я подумал и ответил, что не буду. Аня кивнула, как будто другого и не ждала.
Заявление девочки подали через неделю. Их вызывали дважды, по отдельности, потом вызвали меня. Про Ирину нам сказали, что её опросят по месту жительства, и больше мы ничего о ней не слышали. Проверка идёт до сих пор. Я не знаю, чем она закончится, и, кажется, это уже не самое главное.
Первый перевод я отправил пятнадцатого — именно пятнадцатого, в то же число, когда когда-то приходили его удержания. Банк предложил написать назначение платежа. Я долго сидел над пустой строкой, а потом написал просто: «Возврат».
