— Ну и катись, Глаша. К мамочке своей катись, к подружкам, в никуда! — Денис вытолкнул последний мешок на лестничную клетку. — Ключи я сменил еще вчера, пока ты на своем заводе кисла. Детей я тебе не отдам, пока не пролечишься. Иди, гуляй, «больная».
Дверь захлопнулась. Негромко так, буднично. Денис всегда умел закрывать двери аккуратно, даже когда внутри у него всё кипело пятнами по шее. Я стояла в подъезде Минусинска, где на подоконнике между вторым и третьим этажом кто-то заботливо оставил банку с окурками. У моих ног лежал синий мешок, из которого сиротливо торчал розовый кроссовок Тёмки и мой старый фен.
Ну да, конечно, я же дура. Пять лет я верила, что если буду тише воды и ниже травы, то мой «диагноз» рассосется сам собой. Я технолог по квасу, я знаю всё про брожение, про то, как сахар превращается в спирт и углекислоту. Но я понятия не имела, как мой собственный мозг превратил мою жизнь в прокисшее сусло, в котором не осталось ни одного живого пузырька.
— Мам! — Тёмка прижался лбом к дверному глазку с той стороны. — Мам, ты там?
— Я здесь, котенок, — я подошла к двери. Руки мелко дрожали, как всегда в последние полгода. — Папа просто шутит. Иди к Алинке, поиграйте в конструктор.
Я присела на корточки прямо на холодный бетон. В руках у меня была авоська — настоящая, хлопковая, которую я купила на ярмарке в прошлом году. В ней лежали ключи от лаборатории, два яблока и мой паспорт, который я зачем-то всегда носила с собой, словно предчувствовала этот «торжественный» вынос тела.
Депрессия — это не когда ты плачешь. Это когда тебе всё равно, даже если твой муж выставляет тебя за дверь. Денис называл это моей «изнеженностью». Резеда Мухаметовна, свекровь, вторила ему: «В наше время в поле рожали, а ты от безделья маешься, Глафира».
Я посмотрела на свои руки. Они были сухими, в мелких морщинках от постоянной работы с реактивами. Пять лет я боялась этого момента. Боялась, что останусь одна, что не справлюсь, что дети увидят, как я рассыпаюсь на куски. И вот — случилось. Вещи на полу, замок новый, в квартире — тишина, которую я так долго пыталась заполнить своим присутствием.
Интересно, я должна сейчас биться в дверь? Кричать? Вызывать полицию?
Я просто достала из авоськи яблоко. Крепкое, минусинское, пахнущее подвалом и осенним садом. Надкусила. Сок брызнул на пальто.
— Глупо, — сказала я вслух. — Боже, как же это глупо.
Я вспомнила, как три года назад Денис впервые сказал, что я «не в себе». Я тогда уронила кастрюлю с супом, и просто стояла, глядя, как жирные пятна расползаются по линолеуму. Я не могла пошевелиться. Мне казалось, что если я сделаю шаг, то провалюсь в преисподнюю. Денис тогда не помог. Он просто перешагнул через лужу и ушел смотреть телевизор.
«Ты просто ленивая», — говорил он. И я верила.
Я встала. Мешки останутся здесь. Кому они нужны? Там старые джинсы, пара свитеров и книги по микробиологии. Я взяла авоську, перекинула её через плечо.
Спустилась на первый этаж. В подъезде пахло мокрой псиной и хлоркой. Обычный мартовский день. Минусинск готовился к весне — снег стал серым, пористым, как неудачный хлебный мякиш.
Я вышла на улицу. Воздух был холодным, колючим. Я вдохнула его — глубоко, до самой боли в легких. И вдруг поняла: я не умерла. Пять лет страха — и вот результат. Я на улице, без ключей, с яблоком в авоське. И мне... не страшно.
Это было странное чувство. Словно я долго-долго несла на плечах мешок с зерном, а потом он просто лопнул. Зерно высыпалось, и я выпрямилась. Спина болела, ноги подкашивались, но тяжести больше не было.
Я дошла до ближайшей скамейки у детской площадки. Площадка была пустой, только качели скрипели на ветру — нудно так, ритмично. Я достала телефон.
Нет, я не стала звонить Денису. И маме не стала. Мама бы сразу начала причитать про «женскую долю» и «терпи ради детей».
Я набрала номер банка.
— Добрый день, — голос мой звучал на удивление твердо. — Меня зовут Пустовалова Глафира Ипполитовна. Я созаемщик по ипотечному кредиту. Я хочу подать заявление на раздел счета и вывод моей доли. Да, я понимаю. Нет, согласия второго супруга не требуется для уведомления.
Я говорила, а сама смотрела на воробьев, которые дрались за какую-то корку хлеба у урны. Денис думал, что я — это квас в бочке: куда он кран повернет, туда я и потеку. Но он забыл, что квас — это живой организм. Если его долго мучить, он может и бочку разорвать.
Работа на заводе безалкогольных напитков всегда была моим спасением. Весовая на зернотоке пахла пылью, сухим солодом и немного — соляркой от грузовиков. Там время останавливалось. Когда ты проверяешь плотность сусла, тебе не нужно думать о том, почему муж перестал на тебя смотреть. Тебе нужно думать о градусах Брикса и кислотности.
В тот день, за месяц до «выселения», я стояла у весов. Ильич, наш старый механик, зашел в каптерку, потирая масленые руки о ветошь.
— Что, Ипполитовна, опять хмурая? — спросил он, присаживаясь на табурет. — Денис твой опять фордыбачит?
— Да нет, Ильич, — я старалась не смотреть ему в глаза. — Просто голова болит. Погода, наверное.
— Погода у тебя в душе, Глаша, уже который год нелетная, — Ильич вздохнул. — Ты ж как та партия кваса, что мы в прошлом июле запороли. Снаружи вроде и бутылка красивая, и этикетка на месте, а внутри — брожение не то пошло. Передержала ты, девка.
Я тогда обиделась. А теперь, сидя на скамейке в Минусинске, поняла: он был прав. Я передержала себя в этом браке. Я превратилась в уксус, а думала, что сохраняю верность традициям.
Моя депрессия началась не сразу. Это было как плесень на хлебе — сначала маленькое пятнышко, которое можно срезать, а потом — всё, весь батон на выброс. Сначала я просто перестала хотеть выходить из дома. Потом — перестала чувствовать вкус еды. Денис злился. Он считал, что я делаю это специально, чтобы привлечь внимание.
— Ты посмотри на себя! — кричал он, когда я часами сидела в ванной, глядя на кафельную плитку. — У тебя дети! У тебя работа! Что тебе еще надо? Совсем зажралась?
А я не могла объяснить, что внутри у меня — вакуум. Что каждое движение стоит мне таких усилий, будто я поднимаю мостовой кран.
Однажды я пришла к врачу. В обычной районной поликлинике, где очередь в регистратуру начинается с семи утра и пахнет старыми пальто. Доктор, усталая женщина в очках с толстыми линзами, долго слушала мой сбивчивый рассказ.
— Это болезнь, милочка, — сказала она, выписывая рецепт. — Такая же, как гастрит или ангина. Только лечить её сложнее, потому что люди у нас до сих пор считают, что депрессия — это от безделья.
Я принесла рецепт домой. Денис порвал его на четыре части.
— Никакой химии в моем доме не будет, — отрезал он. — Ты просто распустилась. Завтра же идешь в спортзал. Или на дачу, грядки копать. Сразу всё пройдет.
Я не пошла в спортзал. Я начала тайно принимать таблетки. И мне стало... никак. Страх притупился, но не исчез. Он сидел где-то глубоко под ребрами, маленький, холодный зверек, который кусал меня каждый раз, когда Денис повышал голос.
И вот сейчас, на скамейке, я вдруг почувствовала: зверь сдох.
Я посмотрела на экран телефона. Три пропущенных от Резеды Мухаметовны. О, началось. Свекровь всегда включалась, когда нужно было «добить» жертву или проконтролировать, чтобы жертва не сильно брыкалась.
Я перезвонила сама.
— Глафира? — голос свекрови был полон праведного гнева. — Ты где шляешься? Денис сказал, ты вещи забрала и ушла в неизвестном направлении. Дети плачут! Как ты могла бросить семью в такой момент?
— В какой «такой», Резеда Мухаметовна? — я почти улыбнулась. — В момент, когда ваш сын вышвырнул меня из квартиры и сменил замки?
— Он просто вспылил! — закричала она. — Ты же знаешь, какой он у нас эмоциональный. Сама виновата, довела мужика своим вечно кислым лицом. Возвращайся сейчас же, извинись, и может быть, он тебя пустит.
— Нет, — сказала я.
— Что «нет»? — свекровь поперхнулась.
— Не вернусь. И извиняться не буду. А детей я заберу завтра, с полицией и представителем опеки. Я уже позвонила юристу завода, он мне всё объяснил.
Я соврала про юриста, но голос мой не дрогнул.
— Да кто ты такая! — Резеда Мухаметовна перешла на визг. — Нищая приблуда! Ты без нашего Дениса под забором сдохнешь!
— Возможно, — согласилась я. — Но это будет мой личный забор. Всего доброго.
Я нажала отбой. Сердце... оно билось спокойно. Впервые за годы оно не колотилось в горле, не замирало, а просто работало. Ровно. Ритмично. Как насос в цехе пастеризации.
Я встала и пошла к остановке. Мимо проехал автобус №14 — битком набитый, с запотевшими окнами. Я не поехала на нем. Я решила пройтись пешком до маминой квартиры. Это сорок минут через старый парк.
Я шла и смотрела на деревья. Они стояли голые, беззащитные, но в каждой почке уже чувствовалась эта скрытая, упрямая сила. Минусинск — город маленький, здесь все про всех знают. Завтра на заводе будут шептаться: «Слышали? Пустовалову-то муж выгнал».
Ну и пусть.
Я вдруг вспомнила свою прабабушку, Глафиру, в честь которой меня назвали. Она в сорок первом осталась одна с пятью детьми на хуторе. И выжила. И всех подняла. Она бы сейчас посмотрела на меня и сказала: «Глашка, не позорь имя. Вставай и иди».
Я и шла.
В авоське перекатывалось второе яблоко. Я вдруг почувствовала голод. Настоящий, острый голод, которого не ощущала месяцами. Зашла в маленький магазинчик «У дома».
— Дайте мне хлеба, — сказала я продавщице. — Теплого. И молока.
— Свежее привезли, — женщина кивнула. — Прямо с молокозавода.
Я вышла из магазина, отломила кусок горбушки и начала есть прямо на ходу. Хлеб был невероятно вкусным. Он пах печкой, трудом и свободой.
К маме я пришла, когда уже начало смеркаться. Мама открыла дверь, увидела меня с авоськой и сразу всё поняла.
— Выгнал? — спросила она тихо.
— Выгнал, мам.
— Проходи. Чайник сейчас поставлю.
Мы сидели на кухне. Мама не причитала. Она просто налила мне чаю в большую чашку с олимпийским мишкой.
— Я ведь знала, Глаша. Еще когда вы на свадьбе сидели, я видела, как он на тебя смотрит. Как на собственность. Но ты же у нас влюбилась...
— Я не влюбилась, мам. Я испугалась.
— Чего?
— Того, что я никому не нужна со своей «странностью». Денис был единственным, кто предложил мне опору. Я думала, что если я буду за его спиной, то болезнь меня не достанет. А оказалось, что он и был частью болезни.
Я достала из авоськи паспорт. Открыла страницу со штампом о браке.
— Мам, я завтра подаю на развод.
— Подавай, — мама положила свою сухую ладонь на мою руку. — У меня пенсия небольшая, но на двоих хватит. И огород прокормит. А Тёмку с Алинкой заберем. Куда он денется. Он ведь их любит только когда они удобно себя ведут. А дети — они же шумные, они настоящие. Он не выдержит их долго один.
В ту ночь я спала без снотворного. Впервые за три года. Мне не снились кошмары про темные подвалы и преследующих меня чудовищ. Мне снился наш завод, огромные чаны с квасом и солнце, которое играет в пузырьках напитка.
Утром я проснулась от звонка. Денис.
— Алло, — я не стала делать голос тише.
— Глаша, — голос у него был какой-то надтреснутый. — Послушай... Тёмка капризничает, Алинка разбила вазу. Мама приехала, они поссорились. В общем... возвращайся. Я замок открою. Но с условием: идешь к психиатру и ложишься в клинику. Мне нужна нормальная жена, а не овощ.
Я посмотрела в окно.
Там, на ветке тополя, сидела ворона и сосредоточенно чистила перья.
— Нет, Денис.
— Что «нет»? Ты, видно, не поняла. Я тебе шанс даю.
— Я поняла. К психиатру я пойду. Сама пойду, без твоих условий. А в клинику ложиться не буду, мне туда не надо. И домой не вернусь.
— Ах вот как. — Он задышал в трубку, и я прямо увидела, как по шее у него ползут эти пятна, от воротника вверх, к уху. — Тогда про детей забудь. Я в суде скажу, что ты на учёте в дурке. Кто тебе их отдаст, а?
— Я не на учёте в дурке. У меня был рецепт от врача, и ты его порвал на четыре части. — Я помолчала. — У Тёмки сегодня пять уроков?
— Не твоё дело.
— Пять, — сказала я. — Во вторник у него пять. Я помню.
И положила трубку.
Мама стояла в дверях кухни с полотенцем в руках. Она всё слышала, в маминой квартире не слышно только то, что говорят в ванной при включённой воде.
— Глаша, ты что, к школе пойдёшь? А если он там будет?
— Не будет. У него по вторникам запись с восьми утра, он ради Кирилловых «Тойот» даже на похороны деда не отпрашивался.
Денис работал мастером в автосервисе на Абаканской. Руки у него были золотые, это правда. Он мог по звуку понять, что стучит в подвеске. А по мне за пять лет ничего не понял.
Сначала я пошла в садик. Алинку туда отводила обычно я, в половине восьмого, по дороге на завод. Воспитательница Олеся Викторовна посмотрела на меня поверх журнала с такой деликатностью, что стало ясно: весь садик уже в курсе.
— А Резеда Мухаметовна сказала, что забирать будет она…
— Я мама, Олеся Викторовна.
— Ну да. — Она закрыла журнал. — Вы мама. Я её сейчас приведу, они на прогулку одеваются.
Алинка вышла в раздевалку в колготках наизнанку. Волосы у неё были собраны в хвост, стянутый канцелярской резинкой, жёлтой, какими в бухгалтерии скрепляют пачки накладных. Увидев меня, она не бросилась на шею. Встала у шкафчика с клубничкой и спросила серьёзно, как взрослая:
— Ты больше не болеешь?
— Болею, — сказала я. — Но уже лечусь. Одевайся, пойдём за Тёмкой.
Резинку я сняла уже на улице, аккуратно, чтобы не выдрать волосы. Алинка терпела и даже не пискнула.
У школы Резеда Мухаметовна стояла у самой калитки, в бордовом пальто и в той норковой шапке, которую носила с девяносто восьмого года и называла «приличной». Меня она увидела издалека. Я думала, она сразу начнёт кричать, как вчера по телефону. Но вокруг стояли родители, бабушки с самокатами под мышкой, и свекровь у школьных ворот кричать не могла. Для неё это было как раздеться на людях.
— Ты что устраиваешь? — прошипела она, когда мы подошли. — Алину зачем из садика дёрнула?
— Забрала.
— Денис сказал не отдавать.
— И что вы сделаете, Резеда Мухаметовна? За рюкзак его будете тянуть?
Она открыла рот и закрыла. Лицо у неё было серое, под глазами мешки, на пальто сбоку засохло белое пятно, похоже, от каши. Я вдруг заметила, что верхняя пуговица застёгнута не на свою петлю.
Тёмка выскочил из дверей одним из первых, в расстёгнутой куртке, с мешком для сменки, который бил его по коленям. Меня он увидел и затормозил. Потом посмотрел на бабушку. Семь лет, а уже научился сначала смотреть, у кого из взрослых какое лицо.
— Иди к маме, — сказала вдруг Резеда Мухаметовна.
Он подбежал и врезался мне в живот. Я чуть не упала.
— У меня давление сто девяносто, — сказала свекровь, глядя мимо меня, на школьное крыльцо. — Вторую ночь не сплю. Алина в четыре утра проснулась, тебя звала. Денис на меня орёт, я на него. Вазу эту чешскую жалко, мне её на юбилей дарили.
Она расстегнула сумку и достала пакет из «Командора».
— Форма физкультурная. В четверг физра, постирать надо. — Помолчала. — Ему сама скажу. Ты ему сейчас не звони.
— Спасибо, — сказала я.
— Не за что тут спасибо говорить. — Она перевесила сумку на другое плечо. — Ты, Глафира, всё равно неправа. Семью так не бросают.
И пошла к остановке, не оглядываясь, в своей приличной шапке. Я смотрела ей вслед и не могла понять, что сейчас было. Кажется, она просто устала больше, чем злилась. Для Резеды Мухаметовны это почти как вывесить белый флаг.
Денис пришёл в девятом часу. Мама открыла на цепочку, ничего хорошего она от него не ждала.
— Позови Глафиру.
— Дети спят, Денис.
— Позови, говорю!
Я вышла в прихожую. Через щель мне было видно половину его лица и рабочую куртку, от неё несло бензином и холодом.
— Ты зачем карту заблокировала? — Первым делом не о детях. — Я на кассе стоял как дурак, у меня полная тележка, сзади очередь. Я на заправке пустой был!
Об этом я тоже вчера успела. В банке мне вежливо объяснили, что никакую «долю» по ипотеке по телефону не выводят, раздел идёт через суд или по соглашению, и только с согласия банка. Я тогда сидела на скамейке и чувствовала себя полной идиоткой. Зато кое-что сделать по телефону было можно. Три года назад я сама оформила Денису дополнительную карту к своему зарплатному счёту, «на хозяйство». Хозяйство у нас почему-то всегда шло с моей зарплаты, а его деньги лежали на его карте и назывались «на машину» и «на чёрный день». С этого же моего счёта каждое двадцатое число уходил платёж по ипотеке, двадцать одна тысяча семьсот. Дополнительную карту я заблокировала. Автоплатёж отключила.
— Это моя зарплата, Денис.
— Это общие деньги!
— А твоя зарплата общая?
Он помолчал. Потом ткнул пальцем в щель, прямо мне в грудь, но не дотянулся.
— Ипотеку кто платить будет? Ты подумала? Просрочка пойдёт, нам обоим кредитную историю испортят.
— Я свою половину заплачу. Сама, руками. Десять восемьсот пятьдесят. А ты свою.
— Ты с ума сошла, — сказал он. И сам, кажется, понял, как это прозвучало, потому что криво усмехнулся. — Ну да. Сошла. Вот и в суде так скажу. Жена психическая, бросила семью, карту заблокировала, детей из садика украла.
— Пап?
Тёмка стоял у меня за спиной в пижаме с динозаврами, которую мама достала из своего шкафа. Пижама была ему мала, её покупали ещё в пять лет, и мама зачем-то её хранила.
Денис изменился в лице. Не смягчился, нет. Просто всё, что у него было на лице, куда-то убрал, как инструмент в ящик.
— Ты зубы почистил? — спросил он через цепочку.
— Почистил. Пап, а мой конструктор?
— Потом привезу. Иди спи.
Тёмка ушёл. Денис ещё постоял, посмотрел на меня.
— Ты пожалеешь, — сказал он, но уже тихо, без огня. Развернулся и пошёл вниз. На площадке второго этажа пнул чей-то детский велосипед, тот загремел. Мама потом полчаса извинялась перед соседкой.
На следующий день я отпросилась с работы и поехала в психоневрологический диспансер. Первый раз за пять лет я сделала то, чего хотел Денис. Только совсем не так, как он хотел.
В очереди сидели женщина с сыном-подростком в наушниках, пожилой мужчина с папкой документов и девушка, которая всё время перечитывала что-то в телефоне. Никто не кричал, не бился в стену, не был похож на тех «психических», которыми меня пугала Резеда Мухаметовна. Просто люди сидели в очереди к врачу. Как к лору.
Врача звали Лариса Андреевна, ей было лет сорок, она носила кроссовки под белым халатом. Выслушала меня, спросила про сон, про аппетит, про то, когда в последний раз хотелось чего-то, чего угодно. Я сказала: вчера захотелось хлеба. Она кивнула, будто это важный анализ.
— Таблетки как пили?
— Тайком, — сказала я. — Когда получалось. Иногда неделю пропускала, когда он дома сидел.
— Вот поэтому вам и было «никак». При таком приёме от этих препаратов почти один вред. — Она что-то написала. — Схему поменяем. Пить каждый день, в одно время. Через три недели ко мне.
Потом я спросила то, ради чего, наверное, и пришла. Про суд. Про детей. Про справку.
— Справку «для суда» я вам на руки не дам, — сказала Лариса Андреевна. — Так не делается. Если суд запросит, мы ответим, что вы наблюдаетесь, лечитесь амбулаторно, в госпитализации не нуждаетесь. Глафира Ипполитовна, это не то, чего стоит бояться. Бояться стоит, когда человек болеет и не лечится.
Я вышла на крыльцо и долго стояла, застёгивала пальто не на те пуговицы, расстёгивала и застёгивала снова. Как Резеда Мухаметовна вчера. Кажется, это у нас семейное.
Юрист на заводе был настоящий. Виктор Павлович сидел в маленьком кабинете между бухгалтерией и отделом кадров, на подоконнике у него всегда стояли две бутылки нашего кваса, «для дегустации». Раньше я с ним разговаривала только про договоры на поставку солода.
— Вчера вы мне, значит, не звонили, — сказал он, когда я всё рассказала. — А свекрови сказали, что звонили.
— Соврала.
— Хорошо соврали, в правильную сторону. — Он налил мне кваса в пластиковый стаканчик. — Давайте по порядку. Квартира покупалась в браке?
— В браке. Первоначальный взнос из материнского капитала, после Алинки.
Виктор Павлович даже отставил стаканчик.
— Так вот. Раз там материнский капитал, вы оба обязаны выделить детям доли после погашения ипотеки. Нотариальное обязательство подписывали?
— Подписывали. Денис ещё ворчал, что это формальность.
— Не формальность. Это значит, что часть квартиры, где ваш муж поменял замок, принадлежит Артёму и Алине. И вам. Выставить вас он права не имел, вы собственник и там зарегистрированы. Можете вызвать участкового, будет протокол. Силой дверь никто ломать не станет, но в суде этот протокол пригодится.
Про детей он сказал то же, что и Лариса Андреевна, только юридическими словами. Пока суд не решил, с кем они живут, права у нас одинаковые. Забрать их из садика и школы я могла, я мать. И он может забрать. Развод при несовершеннолетних детях только через мировой суд. Место жительства детей и алименты можно подать в одном заявлении.
— И последнее, — Виктор Павлович постучал ручкой по столу. — Банку всё равно, кто какую половину платит. Если к двадцатому придёт не вся сумма, просрочка будет у обоих. Не надейтесь, что это ударит только по нему.
— А если он специально не заплатит?
— Тогда платите сами и сохраняйте каждый чек. При разделе имущества суд это учтёт. Только, Глафира Ипполитовна, заплатить надо. Даже если обидно.
В весовой Ильич чинил заслонку на бункере. Увидел меня, вытер руки о ветошь.
— Ну что, Ипполитовна. Весь завод гудит.
— Пусть гудит.
— Гляди-ка. — Он прищурился. — Заиграло, значит. Я ж говорил: передержала. Её, закваску, если вовремя в новое сусло пересадить, она ещё и лучше пойдёт.
— Ильич, ты мне про квас не рассказывай. Я технолог.
— Вот и я про то, — сказал он довольно и полез обратно к заслонке.
В маминой двушке мы жили вчетвером. Алинка спала со мной на диване, Тёмка на раскладушке, которую мама достала с антресолей. Раскладушка скрипела при каждом повороте, и Тёмка ночью ворочался, так что я слушала этот скрип, как на площадке слушала качели. Мама вставала в шесть, чтобы успеть в ванную до всех. Я стирала физкультурную форму в тазике, потому что мамина машинка сломалась ещё в декабре, а мастера она всё никак не вызывала: «сама выкручусь».
Денис привёз конструктор в субботу. Поставил коробку у двери и ушёл, не позвонив. Я увидела её, когда вынесла мусор. Сверху лежал розовый Тёмкин кроссовок, второй, без пары. Первый так и остался в том синем мешке на лестнице.
Тёмка собирал на ковре какой-то космодром и вдруг спросил, не поднимая головы:
— Мам, а папа сказал, что ты ушла, потому что болеешь. Это правда?
Я сидела на диване с маминой штопкой в руках. Можно было сказать правду: ушла не я, меня выставили, сменили замок, выбросили вещи на лестницу вместе с твоим кроссовком. Всё это было бы правдой. И всё это Тёмка унёс бы с собой к отцу, и носил бы годами, как я носила свой мешок с зерном.
— Я болею, — сказала я. — Такая болезнь, от которой всё время грустно и ничего не хочется. Её лечат, как ангину, только дольше. Я теперь лечусь. А жить мы пока будем у бабушки.
— А папа?
— А папа в нашей квартире. Ты будешь к нему ездить.
— На раскладушке спина болит, — сказал Тёмка. И приделал к космодрому башню.
Двадцатого утром мне пришло сообщение из банка. Платёж поступил частично. Остаток задолженности: 10 850 рублей. Денис свою половину не заплатил.
Я позвонила ему с проходной, у весовой связь не ловит.
— А что ты хотела? — Голос у него был спокойный, почти весёлый. — Ты ж у нас теперь самостоятельная. Вот и плати сама. Или возвращайся, будем как раньше.
— Как раньше это с моей зарплаты?
— Как раньше это семьёй.
Он повесил трубку первым. Я постояла у проходной, пропуская грузовик с солодом. Водитель махнул мне рукой, я машинально махнула в ответ.
Вечером мама молча положила на стол конверт. Старый, из-под новогодней открытки, с надписью её почерком: «На похороны».
— Там двадцать восемь тысяч. Бери.
— Мама, убери.
— Бери, говорю. Я ещё не собираюсь.
— Мам. — Я отодвинула конверт обратно. — У меня есть. До аванса дотяну.
Денег у меня было четырнадцать тысяч двести, на две недели на четверых. Я открыла приложение банка и заплатила остаток. Осталось три триста пятьдесят. Скриншот я отправила Виктору Павловичу, а Денису написала одну строчку: «Оплатила твою половину за март, 10 850. Чек у юриста». Переписывала раза четыре. Сначала там было «сволочь», потом «как тебе не стыдно», потом длинное про детей. Отправила одну строчку.
Он не ответил. Ни в тот вечер, ни на следующий.
До аванса мы ели гречку с тушёнкой, которую мама закатывала ещё с осени, и картошку из погреба. Тёмка ныл, что хочет наггетсы. Алинка ела гречку и объявила, что это «еда для принцесс». Мама тайком купила им йогуртов и спрятала от меня чек, но я нашла его в кармане её халата, когда стирала.
В четверг я подала заявление мировому судье. Виктор Павлович помог его составить: о расторжении брака, об определении места жительства детей с матерью, об алиментах. Раздел квартиры он посоветовал пока отложить: «Сначала развод и дети, с долями потом. Там и материнский капитал, и банк, это надолго». Я расписалась, получила отметку. Было двадцать шестое марта. Прошло три недели с того дня, как я сидела на корточках на холодном бетоне.
Денис позвонил в субботу утром.
— Мне повестку прислали, — сказал он. Без крика. — Ты и правда подала.
— Подала.
— Ну и… — Он замолчал. Я слышала в трубке телевизор и шипение сковородки. — Тёмку можно на выходные забрать? Он мне три раза звонил с твоего старого телефона. Говорит, у бабушки раскладушка скрипит.
Я смотрела на Тёмку. Он сидел на полу и делал вид, что не слушает, хотя уши у него торчали, как антенны.
Виктор Павлович говорил: пока нет решения суда, прав у нас поровну. Если Денис не захочет отдать сына в воскресенье, мне придётся звонить участковому и начинать всё заново, с цепочкой, с криками через дверь, с протоколами. А Тёмке придётся на всё это смотреть.
— Можно, — сказала я. — До воскресенья, до семи. Я привезу.
Я повезла его на четырнадцатом автобусе. Он был битком, с запотевшими окнами, как в тот день. Тёмка всю дорогу рисовал пальцем на стекле ракету. Наш подъезд был такой же, банка с окурками стояла на подоконнике между вторым и третьим. Синих мешков у двери уже не было. Я не спросила, куда он их дел.
Дверь открыл Денис. В домашней футболке, небритый. Замок новый, блестящий, с большой накладкой. Я её разглядела, пока он обнимал сына.
— Зайдёшь? — спросил он вдруг.
— Нет.
— Ладно. — Он кивнул. Помолчал. — Семь часов, да?
— Семь.
В воскресенье я с шести сидела у окна, хотя и обещала себе этого не делать. Мама ходила мимо, туда-сюда, с одной и той же тарелкой. В шесть сорок Алинка спросила, почему я не мою голову, ведь собиралась. В шесть пятьдесят две у подъезда остановилась Денисова «Мазда».
Тёмка выскочил первым и побежал к двери. Денис вышел, достал из багажника пакет, огляделся и увидел меня в окне. Махнул: спустись.
Я спустилась. Он стоял у машины и протягивал пакет.
— Там его пижама. Нормальная, новая, мы с ним в «Детском мире» купили. И наггетсы, он просил. И это.
Отдельно он дал мне бумажку, сложенную пополам. Чек из банка. Двадцать одна тысяча семьсот. Дата вчерашняя.
— Это апрель, — сказал он. — Целиком. Март, который ты за меня… я тебе на карту перевёл. Проверь.
Я не стала проверять при нём. Сложила чек и убрала в карман.
— Мать мне мозг три недели выносила, — сказал Денис, глядя на мамины окна. — Говорит, я её на старости лет в няньки записал. Говорит, ты хоть и дура, но мать хорошая. Её слова.
— Передай ей спасибо за форму.
— Какую форму?
— Она знает.
Он постоял. Пнул колесо, несильно, будто проверял давление.
— Ты правда к врачу ходишь?
— Хожу.
— И как?
— Лучше.
— Я ж думал, ты придуриваешься, — сказал он. Не извинился. Просто сказал, как говорят «я думал, это ремень генератора, а это подшипник». — Мать тоже думала. У нас в семье никто так не болел.
— Болели, — сказала я. — Просто ты не знаешь.
Он хмыкнул. Я не стала объяснять, что его дядя Рустам, про которого за столом говорили только «ну, он у нас непутёвый», пил пятнадцать лет не просто так. Резеда Мухаметовна однажды сама мне об этом проговорилась, на кухне, за шинковкой капусты. Потом сделала вид, что ничего не говорила.
— Денис. У меня одно условие.
— Опять условия, — поморщился он. Но не ушёл.
— При детях никакой «больной». Никакой «психической», никакой «дурки». Тёмка мне всё пересказывает. Если хоть раз услышу, будешь видеться с ними только у мамы, на кухне, при мне. Я так и напишу в суд.
Он долго молчал. Потом сел в машину, опустил стекло.
— Ладно, — сказал он. — Через две недели заберу. Если… если нормально всё.
И уехал. Не хлопнул дверью, не сорвался с места. Он всегда умел аккуратно.
Дома Тёмка уже переоделся в новую пижаму, синюю, с планетами, и рассказывал бабушке, что они с папой жарили картошку, и папа её сжёг, и пришлось есть сосиски.
— А ещё папа сказал, — Тёмка забрался на раскладушку, та скрипнула, — что ты лечишься. Как от ангины. Только дольше.
— Правильно папа сказал, — ответила я.
Перевод пришёл на карту в тот же вечер, десять восемьсот пятьдесят, без комментария. Через неделю из суда пришло извещение: заседание назначили на двенадцатое мая. Я переписала дату в лабораторный журнал, на последнюю страницу, где обычно отмечаю, когда пора обновлять закваску, и пониже приписала: «Лариса Андреевна, 14 апреля, 10:20».
