— Мишенька что-то слишком тихий, — пробормотала Арина, когда они с Егором вернулись на следующий день и Лидия Павловна открыла им дверь с лицом человека, которого отвлекли в самый неподходящий момент.
В квартире свекрови пахло валерьянкой, подогретым борщом и тем тяжёлым квартирным воздухом, который бывает у людей, привыкших жить плотно закрыв окна. За стеклом стоял ранний летний вечер. Воронеж уже зазеленел, но после дождя всё равно тянуло сыростью. На подоконнике висела марля от комаров, в комнате гудел старый вентилятор, а Миша спал в дальней спальне так крепко, что Арине сразу стало не по себе.
Не «ой, загоняли ребёнка». Не «ну устал». Слишком тихо. Слишком ровно. Слишком долго.
Она с самого утра ходила с этим беспокойством под сердцем, как с камнем. Даже в маршрутке на обратном пути несколько раз открывала фото сына в телефоне и почему-то всматривалась в его вчерашнее лицо, будто могла заранее увидеть беду.
Егор рядом зевал, смотрел в окно и повторял одно и то же:
— Ну что ты себя накручиваешь? Мама же не чужой человек. Отдохнём хоть раз нормально.
Отдохнули. За сутки вне дома Арина так и не расслабилась по-настоящему. Лежала в гостинице, слушала, как муж в душе напевает что-то под нос, и всё время ловила себя на мысли, что у неё руки пустые. Не потому, что без сумки. Без сына.
Оставить Мишу у свекрови было не её идеей. Лидия Павловна добивалась этого почти месяц. Сначала мягко. — Аришенька, ну сколько можно трястись над ребёнком? Я же бывшая медсестра. Не таких поднимала.
Потом уже с обидой.
— У других внуков на выходные оставляют, а ты будто я чужая какая. Егор тоже начал поддавливать. Не прямо. Он вообще редко шёл напролом. Предпочитал повторять чужие слова мягким голосом, пока они не начинали звучать как здравый смысл.
— Ты устала, Арин. Тебе самой надо выдохнуть.
— Маме даже обидно уже.
— Не делай из этого трагедию, на сутки всего.
В этом и была его беда. Не злой, не жестокий. Просто до смешного удобный для чужой воли. Особенно материнской. И вот теперь Миша спал так, будто его выключили. Арина прошла в комнату первой. Маленький лежал в своей футболке с жёлтым медвежонком, рот приоткрыт, ресницы влажные, щёки почему-то слишком бледные. Она наклонилась, дотронулась до лба, потом до ладони.
— Мишенька, — тихо позвала она. — Зайчик, мама пришла. Обычно он на слово «мама» вскидывался сразу. Даже если дремал. Мог захныкать, открыть глаза, потянуться руками. Сейчас только еле заметно повёл головой и опять провалился в сон. Арина обернулась к свекрови.
— Он во сколько проснулся днём? — Да спал себе и спал, — отмахнулась Лидия Павловна. — Чего ты цепляешься? Набегался, устал. Ты же сама жаловалась, что он капризный.
— Во сколько он ел?
— Да ел. Всё ел. И кашу ел, и компот пил. Не надо на меня так смотреть. У Арины внутри уже начинала подниматься липкая, мерзкая паника. Не громкая. От таких состояний не хочется кричать. Хочется немедленно убрать ребёнка из комнаты, из квартиры, из чужих рук. Она взяла Мишу на руки. Тело было тёплое, но тяжёлое, вялое. Он не обнял её, не ткнулся носом в шею, не заёрзал, как обычно. Голова просто легла ей на плечо.
— Егор, вызови скорую, — сказала Арина.
Муж в дверях скривился.
— Ты серьёзно?
Она повернулась к нему с ребёнком на руках.
— Да.
Лидия Павловна раздражённо всплеснула ладонями: — Господи, вот же нервная! Ребёнок спит, а она уже врачей тащит. — Егор, — повторила Арина, уже не глядя на свекровь. — Скорую. Сейчас. Он нехотя достал телефон. По его лицу было видно: он уже заранее считает всё это лишним спектаклем, за который потом ему же будет неловко перед матерью.
Пока ждали врачей, Арина ходила по комнате туда-сюда, прижимая сына к себе. Миша иногда морщился, будто хотел проснуться, но не мог. Один раз его вырвало прямо ей на плечо. Белая кислым пахнущая кашица потекла по её футболке, и Арина почувствовала, как сердце ухнуло так низко, что на секунду потемнело в глазах.
— Всё, хватит! — сорвалась она. — Что вы ему дали? — Что значит «дала»? — холодно переспросила Лидия Павловна.
— Я спрашиваю один раз. Что вы ему дали?.
Лидия Павловна отвела глаза в сторону кухни, и Арина, не выпуская сына из рук, пошла туда сама. На клеёнке стояла коричневая бутылочка с белой крышкой, рядом чайная ложка и блюдце, на котором подсох кусочек сахара — с одного края потемневший, будто его облизали.
— Валокордин, — сказала Арина.
— И что? — Лидия Павловна встала в дверях, скрестив руки. — Это сердечное. Я сама на ночь капаю. Тебе тоже накапать, ты вон трясёшься вся.
— Сколько вы ему дали?
— Да три капли! На сахарок. Он орал и орал, ни ложку в рот, ни на руки, ничего. Я его два часа таскала. Три капли, Арина, там валерьянка и мята, боже мой.
— Три или пять?
— Ну пять. Какая разница.
Арина сунула бутылочку в сумку прямо так, вместе с блюдцем не стала, только бутылочку, и на кухне запахло аптечной горечью, когда крышка чуть подтекла ей на пальцы. Егор стоял в коридоре с телефоном у уха и говорил кому-то адрес — второй подъезд, четвёртый этаж, домофон не работает.
Скорая приехала минут через двадцать. Фельдшер, крупная женщина с короткой стрижкой, посветила Мише в глаза фонариком, померила сахар, послушала, а потом спросила ровным рабочим голосом, ничего ли ребёнку не давали.
— Валокордин, — сказала Арина и достала бутылочку.
— Сколько?
— Пять капель, — быстро сказала Лидия Павловна. — Я двадцать три года в больнице отработала, я знаю, что делаю.
Фельдшер посмотрела на неё секунду дольше, чем нужно.
— Там фенобарбитал, — сказала она. — Детям нельзя. Совсем. Собирайтесь, поедем.
— Куда ещё поедем, — начала Лидия Павловна.
— В четвёртую детскую. Мать, документы, полис, вещи какие есть. Быстренько.
В машине Мишу положили на кушетку, и Арина села рядом, держа его за ногу в носочке, потому что рук не хватало на всё сразу. Егор ехал сзади на своей «Ладе» и на первом же светофоре отстал. Миша два раза приоткрывал глаза, мутно смотрел мимо неё и опять уходил куда-то вниз, в свой ватный сон.
В приёмном покое их приняли сразу. Молодой дежурный врач с рыжеватой щетиной посадил Мишу к себе на колени, повернул его голову к свету, провёл пальцами по затылку — и остановился.
— Мамочка, а это откуда?
Арина наклонилась. Под волосами, чуть выше правого уха, была шишка размером с половину сливы, мягкая, тёплая.
— Я не знаю, — сказала она.
— Как не знаете?
— Он сутки был у бабушки. Мы вернулись час назад.
Врач ничего не ответил, только записал что-то и позвал медсестру. Дальше пошло быстро и незнакомо: капельница, осмотр невролога, тётка в очках, которая крутила Мише голову и заставляла его следить за молоточком, потом коридор, потом палата на четвёртом этаже с облупленным подоконником и двумя кроватями.
Егор нашёл их только к десяти. Стоял в дверях с пакетом, в котором были только его собственные вещи, потому что Арина в спешке ничего не собрала, и он тоже ничего не сообразил купить.
— Ну что?
— Сотрясение, — сказала Арина. — Плюс эти капли. Врач говорит, самое опасное было то, что он спал под ними и никто не мог понять, спит он или уже нет.
Егор сел на край кровати, положил руки на колени и долго смотрел в пол.
— Она не могла его уронить.
— Позвони и спроси.
Он вышел в коридор. Арина слышала через дверь его голос — сначала обычный, потом просительный, потом раздражённый. Вернулся он с лицом человека, которому только что объяснили, что он всё выдумал.
— Говорит, не падал. Говорит, ты его сама, наверное, где-то стукнула и не заметила.
— Он двое суток был не со мной.
— Я знаю, — сказал Егор. — Я знаю, Арин.
Ночью Миша проснулся по-настоящему. Заплакал, потянулся, потребовал пить, и Арина от этого плача чуть не села на пол. Она поила его из поильника маленькими глотками, а он держался за её мизинец и смотрел на неё нормальными, живыми, сердитыми глазами.
Утром пришла заведующая отделением, женщина лет пятидесяти, в мятом халате и с очками на цепочке.
— Динамика хорошая, — сказала она. — Полежим дней пять, понаблюдаем. И имейте в виду: травма головы у ребёнка, мы обязаны передать сведения в полицию. Это не мы придумали, это порядок такой.
— Какая полиция? — Егор поднял голову. — Он с дивана упал.
— Вот придёт участковый, вы ему и расскажете, с чего он упал, — спокойно ответила заведующая. — Мне вы про диван первый раз говорите.
Она ушла. Егор посмотрел на Арину так, будто это она вызвала полицию.
— Ты им сказала про капли.
— Я им сказала правду. Меня спросили, я ответила.
— Можно было не с порога.
— Егор, — сказала она. — Ему пять капель фенобарбитала дали и уложили спать с шишкой на затылке. Ты предлагаешь мне это как рассказывать? Постепенно?
Он встал, зачем-то поправил одеяло на кровати, где никто не лежал, и вышел курить.
Днём приехала Лидия Павловна. Арина увидела её в конце коридора — в кофте с люрексом, с двумя пакетами, в которых просвечивали банки. Она подошла к посту, что-то сказала медсестре, показала на палату, медсестра покачала головой. Тогда она пошла сама.
— Здравствуй, — сказала она Арине. — Пусти, я на него посмотрю.
— Он спит.
— Я тихонько.
— Лидия Павловна, — Арина встала в дверях, — вы вчера сказали, что он не падал. Врач нашёл шишку. Он падал?
Свекровь переставила пакеты из руки в руку.
— Ударился о косяк, — сказала она. — Я его на кухню несла, он выгнулся, я не удержала, он затылком о косяк. Я приложила холодное, всё прошло.
— Вчера вы говорили, что ничего не было.
— Потому что ничего и не было! Ты бы видела, как ты вчера на меня смотрела. Как на убийцу.
— А сегодня — косяк.
— Ну а какая разница, обо что? — вдруг громко сказала Лидия Павловна, и на посту подняли головы. — Дети падают! Все падают! Егор в год со стола свалился, и ничего, институт закончил!
Она поставила пакеты на пол у стены, постояла ещё немного и ушла, не забрав их. В пакетах оказались компот из вишни, банка мёда и куриный бульон в стеклянной банке, замотанной в полотенце. Арина отдала бульон соседке по палате, у которой лежал шестилетний мальчик с рукой в гипсе, а компот весь стоял на подоконнике до самой выписки.
Участковый пришёл на третий день, ближе к вечеру. Молодой, лет двадцати восьми, с папкой и в рубашке с закатанными рукавами. Сел на стул у окна, положил папку на колени и сказал, что нужно просто отобрать объяснения, порядок такой, ничего страшного.
Егор пришёл как раз к этому времени, с яблоками и с новостью, что взял три дня за свой счёт.
— Ребёнок с кем находился в момент получения травмы? — спросил участковый.
— С нами, — сказал Егор.
Арина повернула голову.
— Дома, — продолжал он. — Он с дивана слез неудачно. Мы сначала не поняли, что серьёзно, потом смотрим — вялый, вызвали скорую.
Участковый писал.
— Это неправда, — сказала Арина.
Егор не посмотрел на неё. Он смотрел на участкового и слегка улыбался, будто извиняясь за жену.
— Арин.
— Мы с мужем уезжали на сутки, — сказала она. — Ребёнок был у его матери, Лидии Павловны, на Кольцовской. Мы забрали его вечером, он не просыпался. Она дала ему пять капель валокордина на сахаре. Про удар она сказала только вчера, в этом коридоре, и версии у неё две.
Участковый перестал писать и посмотрел на Егора.
— Так с кем всё-таки?
— С бабушкой, — сказал Егор.
Он произнёс это тихо, но выговорил до конца. Потом сложил руки и всё время, пока участковый писал, разглядывал свои ботинки.
Когда тот ушёл, Егор сказал:
— Ты понимаешь, что ей теперь всю плешь проедят?
— Понимаю.
— Ей семьдесят второй год.
— Шестьдесят девять.
— Какая разница!
Миша в кровати проснулся от их голосов и захныкал. Арина взяла его на руки и вышла в коридор, потому что ссориться при ребёнке она не собиралась, а прекратить ссориться уже не могла.
К вечеру телефон начал звонить не переставая. Первой была сама Лидия Павловна — она не кричала, а говорила таким сухим, официальным голосом, какого Арина у неё никогда не слышала.
— Ко мне приходили из полиции. Соседка Тамара Ивановна видела. Она теперь по всему подъезду разнесёт, что ко мне милиция ходит.
— Я не писала заявление.
— А кто писал?
— Никто. Больница передала. Так положено при травме у ребёнка.
— Не ври мне, — сказала свекровь и положила трубку.
Потом позвонила тётя Валя, сестра свекрови из Семилук, и минут двадцать объясняла Арине, что Лида на ногах не стоит, что она всю жизнь людям уколы бесплатно ставила, что весь дом к ней бегал, а теперь она из подъезда выйти боится. Арина слушала и говорила «да», «я поняла», «нет, я ничего не подавала», и в какой-то момент поймала себя на том, что ей уже не тяжело, а просто скучно, как бывает, когда долго держишь трубку у уха.
Проверка закончилась через две недели ничем — отказали в возбуждении, состава нет, умысла нет, вред здоровью не тяжкий. Бумажку Егору отдали в отделе, он привёз её домой и положил на холодильник под магнит, и она там пролежала до осени.
Мишу выписали на шестой день. Дома он первым делом пошёл в свой угол за диваном, вытащил оттуда пластмассовый грузовик и час возил его по плинтусу, и Арина сидела на полу рядом и смотрела на него, пока не заболела спина.
Ночью Егор лёг рядом, полежал молча, потом сказал в темноту:
— Я вёл себя как урод.
— Да.
— Я думал, если сказать про диван, всё быстрее закончится. Я не думал, что ты…
— Что я скажу правду при тебе?
— Что ты меня поправишь при постороннем человеке.
Арина повернулась к нему.
— Егор, я не тебя поправляла. Я ему говорила, что было.
Он вздохнул. Потом положил руку ей на плечо, и она не сбросила, но и не придвинулась. Через минуту рука сама уползла обратно.
Лидия Павловна пришла в субботу, без звонка. Стояла на площадке с сумкой, из которой торчали два кабачка, и когда Арина открыла, сразу сказала:
— Я не к тебе. Я к внуку.
— Заходите.
Миша узнал её, засмеялся, побежал в коридор — и это было хуже всего, потому что Арина полсекунды не могла решить, ловить его или нет. Свекровь подхватила его, прижала к люрексовой кофте и стояла так, покачиваясь, посреди прихожей.
— Похудел, — сказала она. — В больнице кормят гадостью.
Они прошли на кухню. Егор поставил чайник, достал три чашки, поставил четвёртую и убрал обратно. Лидия Павловна села, посадила Мишу к себе на колени и вдруг заговорила — быстро, не глядя ни на кого:
— Он орал с четырёх часов. Ни есть, ни спать. Я его носила, носила, спину сорвала. Потом понесла на кухню, чтоб компоту дать, а он выгнулся весь, и я его… я его на пеленальный не донесла, у меня руки уже не держат, я его на диван положила, отвернулась к плите на секунду, а он с дивана — головой. — Она перевела дыхание. — Я испугалась. Я приложила ложку холодную. Он поорал и притих. А потом опять. И я накапала. Я всех так укладывала. И Егора так укладывала, и Наташку, и вырос кто-нибудь дураком?
— Мам, — сказал Егор.
— Что «мам»?
— Ты меня валокордином поила?
— Ой, ну корвалолом, какая разница, — отмахнулась она. — Тогда все так делали. Мы не сидели над вами с телефонами, мы работали.
Она погладила Мишу по голове, нащупала пальцами то место на затылке и быстро убрала руку.
— Я не хотела, — сказала она уже тише. — Я думала, к вечеру рассосётся.
Арина сидела напротив и молчала. Ей хотелось сказать очень многое, и она понимала, что каждое из этих слов уже не изменит ни одного дня, который прошёл.
— Я вам верю, — сказала она наконец. — Что не хотели.
Лидия Павловна вскинула голову, и в глазах у неё что-то мелькнуло — облегчение, наверное.
— Ну вот, — сказала она. — Ну слава богу. А то ты меня перед всем домом опозорила. Ко мне участковый ходил, Арина. Ко мне! Я в этом доме людям сорок лет капельницы ставила бесплатно.
— Опозорила вас не я.
— А кто?
— Никто. Просто так вышло, что об этом узнали.
— Вот и я говорю — ты, — сказала свекровь, и на этом разговор кончился, потому что дальше он мог идти только по кругу.
Она посидела ещё минут сорок, покормила Мишу принесённой пастилой, дважды сказала, что кабачки надо тушить с морковкой и без чеснока, и ушла. У двери обернулась.
— Я к вам приходить-то могу?
— Приходите, — сказала Арина. — Только он с вами один больше не останется. Ни на сутки, ни на час.
— Это ты так решила?
— Да.
Лидия Павловна посмотрела на Егора. Егор стоял и молчал ровно столько, что Арина успела опять почувствовать ту самую усталость, а потом сказал:
— Мам, так и будет.
Дверь закрылась. Егор ушёл в комнату и включил телевизор, чего не делал уже неделю.
В следующие дни он старался. Забирал Мишу с прогулки, сам мыл посуду, купил новую бутылку с носиком и почему-то ещё ночник в виде гриба. Один раз сказал за ужином:
— Может, к Наташке в Анну съездим на выходные, там речка.
Арина смотрела, как он ест, и думала о том, что ей уже давно, ещё до больницы, стало интересно наблюдать, как он выкручивается. Она ловила каждую его глупость и почти складывала их в стопку, и это было нечестно, и она это знала, и всё равно складывала.
В понедельник она позвонила своей матери в Лиски.
— Мам, мы приедем. До конца августа.
— Оба? — спросила мать.
— Мы с Мишей.
Мать помолчала, потом сказала, что перестелет в маленькой комнате и что абрикосы в этом году никудышные.
Егор увидел сумки в среду вечером.
— Это что?
— Я говорила. Мы к маме до конца лета.
— Ты не говорила «до конца лета».
— Говорила. Ты кивнул.
Он сел на табуретку в коридоре, между сумками и коляской, и стало видно, какой он большой и как ему тесно в этом коридоре.
— Ты уходишь?
— Я уезжаю, — сказала Арина. — Мне надо не видеть ни тебя, ни её, ни эту бумажку на холодильнике. Хотя бы месяц.
— А потом?
— Не знаю.
— Так не отвечают, Арин.
— Я знаю, — сказала она. — Но я правда не знаю.
Он отвёз их в четверг утром на автовокзал, потому что на машине было бы удобнее, но она попросила автобус — сама не смогла объяснить почему. Таскал сумки, потом ходил вдоль автобуса и заглядывал в окна, ища их места. Нашёл, помахал. Миша заколотил ладонью по стеклу и закричал так, что обернулся весь салон:
— Па-па! Па-па сюда!
— Он не сюда, — сказала Арина. — Он в субботу приедет.
Егор понял по губам, кивнул и показал два пальца — то ли «в субботу», то ли «на два дня». Автобус тронулся, и он пошёл рядом, а потом отстал, как тогда, на первом светофоре.
Миша ещё немного постучал по стеклу, потом отвлёкся на грузовик за окном и уснул у неё на коленях, тяжело и горячо, как спят здоровые дети. Арина всю дорогу держала ладонь у него на затылке и считала повороты до Лисок.
