Мы с Андреем были женаты восемь лет. За это время у нас родились четыре дочери — Лиза, Соня, Варя и Ника. Я любила нашу семью такой, какая она есть, но Андрей много лет жил с одной и той же мыслью. Он постоянно повторял:
— Когда-нибудь у меня будет сын.
После каждой беременности он надеялся, что вот теперь точно мальчик. Я обожала наших девочек, но всё равно каждый раз чувствовала, как внутри у него что-то тихо ломается, когда врач спокойно говорил: «У вас снова девочка».
После рождения четвёртой дочери я сама сказала:
— Наверное, нам уже хватит.
Андрей тогда согласился, но я видела, что внутри он так и не отпустил эту мечту. Он слишком внимательно смотрел на отцов с мальчишками, слишком странно замолкал, когда друзья сообщали, что у них родился сын. Однажды я даже услышала, как он почти шёпотом сказал:
— Некоторым людям просто везёт.
Мне стало больно. Не за себя — за наших девочек. Потому что я не понимала, что именно он оплакивает на самом деле.
А потом я неожиданно забеременела в пятый раз.
Когда я показала Андрею тест, он даже не улыбнулся от удивления, а сразу сказал:
— В этот раз будет мальчик.
— Сейчас ещё рано об этом говорить, — ответила я.
Но он только покачал головой:
— Нет. Я это знаю.
Через несколько месяцев врач подтвердил: мальчик.
Андрей закрыл лицо руками и расплакался прямо в кабинете.
— Наконец-то, — прошептал он.
Это слово тогда кольнуло меня сильнее, чем я показала. Что значит «наконец-то», если дома тебя ждут четыре дочери? Но я промолчала.
Роды были тяжёлыми, но сын родился здоровым.
— Папа, готов взять сына? — с улыбкой спросила она.
Андрей протянул руки,и первые секунды он смотрел на ребёнка так, будто весь мир в этот момент для него исчез. Но потом его лицо вдруг изменилось. Он резко побледнел, прижал малыша к себе крепче и уставился на что-то возле его головы.
— Андрей, что случилось? — сразу спросила я.
Он не ответил, и его руки начали дрожать.
— Этого не может быть, — еле слышно сказал он.
В палате повисла тишина, и на пороге появилась свекровь.
Она посмотрела на ребёнка, потом на Андрея — и сразу всё поняла....
Тамара Ивановна не вошла в палату. Она осталась в дверях, держась за косяк, и я увидела, как у неё сжались губы — так, что вокруг рта побелело.
— За левым? — спросила она.
Андрей кивнул.
Она развернулась и пошла по коридору, быстро, почти бегом, в своих осенних ботинках, которые не сняла даже в роддоме. Я крикнула ей вслед, но она не обернулась.
— Дай мне его, — сказала я Андрею.
Он отдал не сразу. Разжал руки так, будто у него забирали что-то, за чем он стоял в очереди полжизни. Я взяла сына, повернула его голову и посмотрела за ухо. Там было маленькое красное пятно. Неровное, размером с ноготь мизинца, чуть загнутое книзу.
— Пятно как пятно, — сказала я. — У Ники на затылке было такое же, прошло.
— Не такое, — сказал Андрей. — Как запятая. За левым ухом.
— Андрей.
— У Саши было точно такое же.
— У какого Саши?
Он молчал так долго, что акушерка успела зайти, забрать лоток и выйти.
— У брата, — сказал он наконец.
— У тебя нет брата.
— Был.
Я лежала с сыном на груди, и у меня в голове почему-то первым делом всплыла фотография в серванте у свекрови. Чёрно-белая, за стеклом, между хрустальной вазой и коробкой из-под конфет. Младенец в чепчике, глаза удивлённые. Я как-то спросила, Тамара Ивановна ответила коротко: «Это Андрюша маленький». Андрей тогда стоял рядом и не сказал ни слова.
Он рассказал мне всё через два дня, в машине, когда вёз нас домой. Говорил ровно, как будто читал чужую справку. Саша родился за два года до него. Умер в четыре месяца, ночью, во сне. Никто ничего не понял, врачи сказали — так бывает. Мать после этого год не выходила из дома, а потом родила Андрея. О Саше в доме не говорили никогда. Фотография в серванте — Сашина.
— И ты знал, — сказала я.
— Я нашёл свидетельство, когда мне было девять. В коробке с документами.
— И молчал восемь лет.
— А что тут скажешь, Марин.
Дома нас встретили четыре пары глаз. Лиза сразу полезла смотреть, Соня встала на табуретку, Варя тянула одеяло, Ника ревела, потому что её не пускали. Андрей поставил сумки и сказал:
— Девочки, тихо. Саша спит.
— Какой Саша? — спросила Лиза.
— Матвей, — сказала я. — Мы договорились: Матвей.
Мы правда договорились. Ещё в апреле, на кухне, я предложила, он пожал плечами: «Как хочешь, лишь бы мальчик». Я это помнила дословно.
Андрей ничего не ответил при детях. А через неделю принёс свидетельство о рождении и положил его на стол рубашкой вверх, как карту, которую боятся показывать.
Александр Андреевич.
— Ты сказал, что оформишь сам, чтобы я не моталась, — сказала я.
— Я и оформил.
— Ты меня спросил?
— Мы бы месяц спорили. Это просто имя, Марина. Что за Матвей? У нас в роду Матвеев не было.
— У вас в роду Саш тоже больше нет, — сказала я.
Он вышел из кухни. Я слышала, как он в комнате берёт сына на руки и что-то ему говорит совсем тихо, и от этого шёпота мне было хуже, чем от крика.
Я не поехала ничего переоформлять. Не потому, что смирилась, — просто у меня были швы, четверо детей и грудь, которая каменела к вечеру. Я выбрала другой способ. Я стала звать его Матвеем. Всегда, при всех, с нажимом.
— Матвей поел.
— Саша спал два часа.
— Матвей, не крутись.
Через неделю дом разделился надвое. Лиза и Соня, чуткие на любую напряжённость, звали брата то так, то так, в зависимости от того, кто стоял рядом. Варя, которой было четыре, придумала своё — «маленький». Ника вообще молчала.
А Андрей изменился. Он никогда не вставал ночью к девочкам — ни к одной, ни разу за семь лет. Он честно говорил: «Я не слышу». Теперь он просыпался раньше меня. Носил сына по коридору, качал, менял подгузники, грел бутылочку со сцеженным. Со стороны это выглядело как счастье. Соседка на площадке сказала мне: «Повезло тебе, Марин, дождалась».
В конце второй недели я взяла его телефон, чтобы посмотреть время, и открыла галерею.
Там были фотографии уха. Десятки. Одно и то же левое ухо, снятое при разном свете, каждый день, иногда по два раза. Никаких лиц, никаких общих кадров. Только пятно.
Я положила телефон обратно и весь вечер мыла плиту, которую вымыла утром.
В субботу я собрала сына, посадила Нику к соседке, а старших отправила гулять и поехала к свекрови. Я ехала воевать. Я была абсолютно уверена, что это она. Что она узнала про пятно, вцепилась в него и теперь по телефону накручивает сына: вернулся, вернулся.
Тамара Ивановна открыла в халате, с полотенцем на плече.
— Ты чего без звонка, — сказала она и посмотрела не на меня, а на конверт с ребёнком. Посмотрела и отступила на шаг назад.
— Хотела поговорить.
— Проходи. Только его... его на диван положи, ладно? Я чайник поставлю.
Я положила сына на диван. Она обошла его по дуге, как обходят лужу.
Мы сели. Она налила чай, поставила вазочку с сушками и не притронулась ни к чему.
— Тамара Ивановна, я хочу, чтобы вы перестали, — сказала я.
— Что перестала?
— Говорить Андрею, что это Саша. Что он вернулся, что это знак, что так бывает. Он ночами над ним стоит. Он ухо его фотографирует, вы понимаете? Каждый день. Как будто боится, что оно исчезнет.
Она поставила чашку. Руки у неё дрожали заметно, как у человека, который давно не спал.
— Я ему этого не говорила, — сказала она.
— А кто говорил?
— Никто. — Она помолчала. — Марина, я его к себе не пускаю с коляской. Он приезжает, звонит в дверь, а я не открываю. Сижу в комнате и жду, пока уйдёт.
— Зачем вам не открывать? Это ваш внук.
— Затем.
Я не поняла и разозлилась.
— У вас четыре внучки, вы их за семь лет ни разу с ночёвкой не взяли. Теперь и внук лишний?
Она встала, ушла в комнату и вернулась с той самой фотографией. Вынула из-за стекла, положила передо мной. На обороте карандашом: «Сашенька, 3 мес.»
— Он умер в ноябре, — сказала она. — Я его вечером покормила, положила, а утром подошла — и всё. Мне было двадцать три года. Через год родился Андрей. Я его до семи лет по ошибке Сашей звала. Не нарочно. Просто откроешь рот — и оттуда выходит не то имя. Он поправлял. Сначала смеялся, потом перестал.
Я держала фотографию и не знала, куда её деть.
— Он в той же кроватке спал. Я её не выбросила. И одеяльце то же было, я его перешила. — Она говорила это ровно, без слёз, как перечисляют пункты. — Я думала, если родить ещё одного, станет легче. Не стало. Стало двое: один в земле, другой живой и виноватый, что он не тот.
— Тамара Ивановна...
— Я потому и внучек не беру. Я на них смотрю и считаю, сколько бы Саше было. Это не проходит, Марина. Мне шестьдесят четыре, а не проходит.
Она наконец посмотрела на диван, где спал мой сын, и быстро отвела глаза.
— Не отдавай ему мальчика, — сказала она.
— В смысле — не отдавай?
— В прямом. Я не смогла остановиться. И он сам не сможет. Он его на кладбище возит.
— Что?
— С коляской. Второй раз уже. Мне соседка сказала, она там мужа навещает. Стоит у оградки и что-то говорит.
Я приехала домой и не разулась. Андрей сидел на кухне и чистил картошку — он всегда чистит картошку, когда нервничает, у нас потом эта картошка по три дня в холодильнике мокнет.
— Ты возил его на кладбище, — сказала я.
Он не стал отпираться. Даже нож не отложил.
— Возил.
— Зачем?
— Показал.
— Кому показал, Андрей?! Там могила. Там ребёнок, который умер сорок лет назад.
— Ему и показал, — сказал он и посмотрел на меня совершенно спокойно. — Марин, я его не морожу, он в конверте был, там пятнадцать минут ходу.
— Я тебе запрещаю, — сказала я. — Слышишь? Запрещаю.
Он положил нож и вытер руки о джинсы.
— Хорошо, — сказал он.
И это «хорошо» оказалось хуже скандала. Он перестал спорить вообще. Взял вторые смены, стал приходить в девять, ел стоя, разговаривал со мной по делу: соль, счета, куртка Соне мала. Ночью всё так же вставал к сыну, но теперь уносил его на кухню и сидел там с ним, закрыв дверь.
Через две недели я разговаривала по телефону с матерью — с моей, не с его — и, думая, что дети в комнате, сказала:
— Он больной, мам. Ему лечиться надо, а не картошку чистить.
Лиза стояла в коридоре. Я это поняла по тому, как скрипнула половица.
Вечером она подошла к отцу и сказала:
— Пап, а мама говорит, ты больной.
Андрей поднял на меня глаза. Я никогда не видела у него такого лица — ни когда мы хоронили его отца, ни когда Ника задыхалась в три месяца и мы ехали в приёмный покой.
— Лиз, иди чисти зубы, — сказал он.
Она ушла. Он ничего мне не сказал. Совсем ничего. Он взял сына и ушёл на кухню, и я слышала, как он там сидит до двух ночи.
А в четверг мне позвонили из садика. Воспитательница Вари, Елена Николаевна, женщина осторожная и добрая, начала издалека:
— Марина Сергеевна, вы не волнуйтесь... Варя сегодня на занятии рассказала, что у неё есть братик, который сначала умер, а потом родился обратно. И что у него на голове метка, чтобы папа его узнал. Дети испугались немножко. Я подумала, вам надо знать. Может, кто-то в семье болел, дети же всё слышат...
Я стояла с телефоном у окна и смотрела, как во дворе мужик пытается завести машину.
— Спасибо, Елена Николаевна, — сказала я. — Никто не болел. Я разберусь.
Вечером я не стала ничего говорить Андрею. Я думала, что подберу слова к выходным. Но за ужином Лиза, которая слышала в этом доме всё, положила вилку и спросила:
— Пап. А если у Саши пятно пройдёт, он опять умрёт?
Соня засмеялась — не потому, что смешно, а потому, что ей стало страшно. Варя стала сползать со стула. Ника уронила ложку.
Андрей встал так резко, что табуретка упала. Он вышел в коридор, потом в подъезд, и я услышала, как хлопнула дверь на этаже.
Я уложила девочек в девять. Он пришёл в половине первого. Я нашла его в прихожей — он сидел на полу возле обувницы, в куртке, и держал в руках ботинок Ники, розовый, с ободранным носом.
Я села рядом.
— Мы к врачу ходили в понедельник, — сказала я. — Я тебе не рассказала. Это сосудистое пятно, у половины младенцев такие. К двум-трём годам обычно бледнеет и уходит.
Он кивнул. Долго молчал.
— Я знаю, — сказал он. — Я тоже ходил. В среду. Отпросился и сводил его к дерматологу, платно.
— Зачем?
— Спросить, точно ли пройдёт.
— И что тебе сказали?
— Что точно.
Он поставил ботинок, повернул его носом к стенке, ровно, как ставят обувь в детском саду.
— Мне было девять, когда я нашёл ту бумажку, — сказал он. — Я тогда подумал: она поэтому. Поэтому она меня не... Ну, ты понимаешь. Не то чтобы не любила. Она кормила, лечила, в музыкалку водила. Просто смотрела мимо. Всю жизнь мимо. И я себе придумал, что если у меня будет сын, я его к ней принесу, и она наконец посмотрит.
— На него?
— На меня, — сказал он.
Я сидела на полу в коридоре, где пахло резиной и мокрыми варежками, и меня трясло от того, как это просто.
— А девочки? — спросила я. — Андрей, у тебя четверо. Лиза тебе стихи учила наизусть, чтобы ты послушал. Варя тебе рисунки под дверь подсовывала.
— Девочки — это ты, — сказал он. — Они получились. Я не получился.
— Она не посмотрит, — сказала я.
Я могла сказать по-другому. Мягче. Я потом сто раз прокручивала и придумывала мягче. Но я сказала так.
Он закрыл лицо руками, как тогда в кабинете УЗИ, и просидел так, наверное, минуту. Потом встал, снял куртку и пошёл мыть руки.
На следующий день он поехал к матери. Она не открыла. Он поехал ещё раз в воскресенье, уже без коляски, — она открыла, но сказала, что плохо себя чувствует, и разговаривали они на лестничной площадке. Он вернулся и сказал мне только:
— Она не придёт.
И началось странное время. Андрей перестал звать сына по имени вообще. Никак. «Маленький», «он», «этот». Фотографии уха он не удалил, я проверяла, но новых не появлялось. Он больше не вставал по ночам первым — просто спал, как раньше, тяжело, отвернувшись к стене, и мне приходилось будить его локтем, если надо было подать бутылочку.
Мне бы радоваться. А я поймала себя на том, что мне жалко.
В субботу он взял Лизу и Соню и повёз их на автовокзал — покупать Лизе ранец на следующий год, потому что старый она разодрала о забор. Они пропали на пять часов. Вернулись с ранцем, с двумя мороженками в пакете, которые растеклись, и с историей про то, как папа перепутал автобус и они доехали до конечной. Лиза рассказывала это весь вечер, повторяя одно и то же место по три раза, и я видела, как Андрей на кухне слушает и не перебивает.
А в среду ночью я проснулась оттого, что кровать пустая.
Он сидел в детской, на низком пуфике, с сыном на руках. Ночник горел. Сын не плакал — он лежал и разглядывал отца тем бессмысленным младенческим взглядом, каким они смотрят месяца в полтора.
Я встала в дверях. Андрей меня заметил, но не пошевелился.
— Оно бледнеет, — сказал он.
— Что?
— Пятно. Уже меньше стало. Я думал, испугаюсь.
— А ты?
Он повернул сына чуть боком, к свету.
— У него подбородок Варин, — сказал он. — Ты посмотри. И складка эта под губой. Вылитая Варя.
Я подошла и села на пол рядом с пуфиком, потому что стоять почему-то стало трудно.
— Марин, — сказал он. — Пусть будет Саша, а? Я в загс не пойду, я не могу второй раз через это.
Я хотела ответить, что не могу. Что я это имя выучила как чужое, что я его два месяца выплёвывала.
— Пусть Саша, — сказала я. — Только наш. Не её.
— Наш, — сказал он.
Я потом много думала, правильно ли я сделала. Я так и не решила. Просто с той ночи в доме стало одно имя вместо двух, и дети перестали сбиваться.
Тамара Ивановна приехала сама в последнее воскресенье ноября. Без звонка, как я к ней тогда. Стояла в дверях с пакетом, в котором был пирог с капустой, завёрнутый в три пакета и полотенце, и не проходила, пока Лиза не потянула её за рукав.
Она сняла ботинки. Прошла в комнату. Сын лежал в манеже и пытался перевернуться — у него тогда как раз это началось.
— Ну, — сказала она. — Здравствуй.
Без имени. Она постояла, потом наклонилась и взяла его. Держала неправильно, слишком высоко, у самого плеча, как держат детей женщины, которые давно не держали. Он завозился и схватил её за прядь, выбившуюся из заколки.
Она отдала его мне через минуту, может, меньше. Вытерла ладони о юбку, хотя они были сухие.
Андрей стоял в дверях кухни с полотенцем через плечо, и я не смотрела на него нарочно, чтобы не спугнуть.
Пирог мы ели все вместе, тесно, на нашей кухне, где шесть человек уже не помещаются, а стало семь. Тамара Ивановна сидела с краю, у батареи, и в какой-то момент кивнула на Варю:
— А эта у вас которая?
— Я Варя, — сказала Варя.
— Варя, — повторила она. — Ага.
Она ушла в шестом часу, замотала шею платком в прихожей и сказала, что в следующее воскресенье приедет к двум, и чтобы Варя за неделю решила, с чем печь, потому что с капустой, судя по всему, ест тут одна Лиза.
