– Поворачивай, – прошептал Алексей.
– Что такое? – я машинально повернула голову, решив, что мне послышалось.
– Немедленно поворачивай обратно. – В его голосе не было ни крика, ни паники, только приглушенный шепот, будто он боялся, что кто-то услышит его даже в салоне нашего автомобиля, мчащегося по безлюдной трассе в сторону белорусской границы.
Семейная встреча в Минске была запланирована через несколько часов. В багажнике лежали термос с кофе, детские рюкзаки, подарки для племянников и красная спортивная сумка, которую мне утром передал отец. "У нас нет места, а у вас внедорожник", – сказал он. Я не стала возражать и просто положила ее к остальным вещам. – Лёша, ты шутишь? Мы выехали всего полтора часа назад. Пожалуйста, просто развернись. – Он продолжал смотреть прямо перед собой, не отрывая взгляда. Тогда я поняла, что это не шутка, не просьба, а что-то серьезное.
Алексей не из тех, кто поддается панике. Он может спокойно потушить загоревшуюся сковороду или починить прорванный кран под давлением воды. Если он просит развернуться, значит, дело действительно серьезное.
– Хорошо, – кивнула я и сбавила скорость. Мы проехали нужный съезд. Я резко повернула направо и, нарушив правила дорожного движения, пересекла сплошную линию, развернувшись в противоположном направлении. К счастью, дорога была почти пуста. На заднем сиденье дети полусонно смотрели мультфильмы. Лиза что-то бормотала о том, что Саша занял половину ее сиденья. Артём дремал с открытым ртом, и жевательная конфета прилипла к его щеке. – Объясни, – сказала я, когда мы въехали в лесополосу. – Что произошло?
Алексей глубоко вдохнул, затем медленно выдохнул и покачал головой. – Пока не могу. Просто уедем подальше отсюда. – Его голос дрожал. Он не смотрел на меня, только вперед. Его тело было напряжено, как пружина. Я знала это выражение лица. Оно появлялось, когда он думал о чем-то, что его по-настоящему пугало.
– Мам, мы не туда едем? – раздался голос Саши.
– Мы кое-что забыли, – автоматически ответила я.
– Что? – спросила Лиза.
– Сок. – Я не ответила. Алексей молчал. Машина неслась по серому асфальту, мимо мелькали деревья. Где-то вдалеке пролетела птица. Больше не было ни одного автомобиля.
Только мы внутри пузыря из недосказанности и напряжения.
– Поверни здесь, – наконец сказал он.
Я свернула на узкую проселочную дорогу. Обочины заросли травой, и навигатор сразу же отключился. Маршрут не найден. Я припарковалась у кустов. Алексей отстегнул ремень. – Оставайся здесь. – Он вышел из машины и направился к багажнику. Я осталась в салоне. Руки вспотели, сердце билось быстро и глухо, будто знало что-то раньше меня.
Прошла минута, потом вторая. Я не выдержала, вышла из машины и обошла ее сзади. Алексей стоял и смотрел в открытый багажник. Услышав мои шаги, он обернулся и сказал: – Тихо подойди. Тебе нужно это увидеть. – Я подошла.
Он молча расстегнул молнию на красной спортивной сумке и откинул толстовку.
Под ней лежал дорожный несессер с потёртой ручкой. Алексей отогнул клапан двумя пальцами, как отгибают край бинта. Внутри плотными брусками, обтянутые пищевой плёнкой, лежали деньги. Пятитысячные, перехваченные аптечными резинками. Отдельным пакетом — евро, тонкие, чужие на вид. Сверху, поперёк пачек, кнопочный телефон, серый, дешёвый, с полоской изоленты на задней крышке.
Я смотрела и почему-то считала. Досчитала до шести пачек и сбилась.
– Закрывай, – сказала я.
– Подожди.
– Закрывай, Лёша. Дети.
Он застегнул молнию, но багажник не опустил, будто крышка держала между нами что-то, что нельзя выпускать.
– Откуда ты знал? – спросила я.
– Я не знал. – Он вытер ладонь о джинсы. – Я вспомнил. Мы проехали указатель, и до меня дошло: они же сами едут в Минск. Своей машиной. С чемоданами. Зачем передавать нам сумку, если ты едешь туда же, в тот же двор, в тот же день?
– У них места нет.
– Ир. – Он посмотрел на меня в первый раз за час. – У них универсал.
Я открыла рот и не нашла, что сказать. Утром это выглядело нормально. Всё выглядело нормально: отец в тапках на лестничной площадке, запах его вечного одеколона, красная сумка, которую он придерживал за ручки обеими руками, как придерживают внука.
– Это ещё не всё, – сказал Алексей. – В феврале он мне уже предлагал.
– Что предлагал?
– Отвезти. Один раз. Сказал — сто пятьдесят тысяч, ничего не спрашивай, просто передашь человеку у вокзала. Мы в гараже стояли, он мне аккумулятор помогал снимать. Эта сумка там же на верстаке лежала, я её и запомнил, потому что она дурацкая, красная, детская какая-то.
– И?
– И я отказался.
– Что ты мне сказал в феврале?
Он молчал. Где-то в машине Артём заворочался и стукнул ногой в спинку сиденья.
– Ничего, – сказал Алексей. – Я тебе ничего не сказал.
Мне стало жарко, будто я стояла не в лесополосе на ветру, а над плитой.
– Полгода.
– Я думал, он это бросил. Он сам сказал: забудь, я пошутил, я старый дурак. Ир, что я должен был тебе сообщить? Что твой отец возит чужие деньги? Ты бы мне поверила?
– Я бы проверила.
– Ты бы поругалась с ним и три месяца плакала, а он бы всё равно возил. – Он захлопнул багажник. – Ладно. Сейчас не про это.
Дверца машины хлопнула. Лиза вылезла в одних носках, в кроссовках, надетых на пятку, и пошла к нам по траве.
– Пап, мы что, сломались?
– Нет.
– А чего стоим?
– Мам, а сок? – крикнул из салона Саша.
Я поймала Лизу за плечи и развернула к машине, но она уже успела посмотреть на сумку. Она у меня внимательная, всегда была. Десять лет, а замечает больше, чем взрослые.
– Это дедушкина, – сказала она.
– Да.
– А почему вы её открыли?
– Проверяли, всё ли положили.
Она посмотрела на отца, потом на меня, поняла, что врут, и, как всегда, сделала вид, что поверила. Пошла обратно, села, закрыла дверь громче, чем нужно.
– Едем, – сказал Алексей. – Не здесь.
Мы вырулили обратно на трассу и поехали в сторону дома. Через двадцать километров я свернула к придорожной закусочной, отвела мальчишек в туалет, купила три сока и пирожок, который никто не стал есть. Алексей стоял у машины и держал телефон в руке, не набирая.
– Звони, – сказал он.
Отец взял на четвёртом гудке.
– Дочь? Вы где? Мы уже Оршу проскочили, тут дождь стеной.
– Пап, мы вернулись.
Пауза. Короткая, но я её услышала.
– Как вернулись? Что случилось? Дети?
– Дети нормально. Мы открыли сумку.
Ещё пауза, длиннее. Потом голос стал бодрый, чужой, будто он говорил не мне, а кому-то, кто сидел рядом.
– Так, я тебе перезвоню, тут мама пристегнулась неудобно, погоди.
Он перезвонил через двенадцать минут. Было слышно, как гудит ветер и шуршат шины по мокрому: он вышел из машины на заправке.
– Ты чего натворила, – сказал он тихо. Не спросил. Сказал.
– Я?
– Я тебя о чём попросил? Довезти сумку. Пять часов. Люди ждут в шесть.
– Папа, там деньги.
– Там мои дела, Ира.
– Твои дела лежали в багажнике с твоими внуками.
– Именно! – Он даже обрадовался, что я сама это сказала, и я поняла, что сейчас будет. – Именно, дочь. Кто вас остановит? Семья, трое детей, мультики, наклейки на стекле. Никто. Ни одна собака. Это самая безопасная машина на этой дороге, ты понимаешь или нет?
– Для кого безопасная?
Он задышал в трубку. Я представила его: куртка нараспашку, лысина мокрая, смотрит на маму через стекло и улыбается ей, чтобы она не волновалась.
– Ты не понимаешь, во что ты меня ставишь.
– Так объясни.
– Не по телефону.
– Пап.
– Я в марте отдал Хромову три двести. – Он произнёс это скороговоркой, как выдёргивают занозу. – Помнишь Хромова, мы с ним на заводе, он теперь стройматериалами. Он мне полгода проценты платил, всё честь по чести, а весной сказал: денег нет, но я тебя пристрою, будешь возить, за каждую ходку живые. Вот и вожу. Уже пятый раз. Ничего ни разу не было, Ира. Ни-че-го.
– Три двести? Это же гараж и мамина квартира в Дорогобуже.
– Квартира на месте.
– Мама знает?
– Мама знает, что мы едем к Кольке на юбилей.
Я стояла у крыльца закусочной, смотрела, как Саша прыгает по бордюру, и не могла сообразить, чего мне больше — злости или ужаса. Получилось что-то третье, вязкое.
– Мы отдадим тебе сумку. Забирай.
– Как я её заберу? Я в Белоруссии, у меня жена в машине и юбилей в пять!
– Разворачивайся.
– Ты соображаешь? – Он повысил голос и тут же сбавил. – Дочка. Просто доедь. Тебя встретят у Ждановичей, отдашь и всё, поедешь к столу, я тебе даже слова не скажу больше никогда, я на колени встану.
И тут в машине зазвонил телефон. Не мой. Тот, серый, из несессера. Через закрытую дверь багажника это звучало как будильник в чужой квартире.
Алексей вытащил его, посмотрел на экран, показал мне: «нет имени». Звонок оборвался. Через минуту началось снова.
– Пап, тут телефон звонит.
– Не бери! – заорал он так, что Саша обернулся с бордюра. – Не бери, слышишь! Пусть звонит! Я сам наберу, я сам объясню.
Он отключился. Телефон в руке Алексея прозвонил ещё дважды и замолчал. Потом пришла эсэмэска, одна: «где».
Мы ехали домой два часа, и всю дорогу этот аппарат лежал в бардачке, и я слышала его, даже когда он молчал. Дети требовали объяснений. Я сказала, что у дедушки сломалась машина и юбилей переносится. Лиза сказала: «Ага». Артём заплакал, потому что ему обещали двоюродного брата с трамплином. Саша заснул.
– Надо было её там оставить, – сказал Алексей вполголоса, когда мы въехали в Вязьму. – В лесу. Под сосной. И всё.
– И что дальше?
– Ничего. Мы её не брали.
– Мы её брали при подъезде домой, при выезде, под камерами на заправке в Кардымове, где ты кофе покупал. – Я и сама удивилась, как спокойно это произнесла. – И у папы бы спросили, где деньги. Не у нас.
– Так, может, пусть у него и спросят. – Он сказал и сразу отвернулся к окну. – Извини.
– Нет, ты договаривай.
– Ир, ему шестьдесят восемь. Он пятый раз это делает. Он не жертва, он в деле. А я весь вечер думаю только о том, что мы полтора часа везли эту дрянь и Артём на ней спал ногами.
Мы занесли сумку в квартиру и поставили в прихожей у зеркала, среди детской обуви, и она стояла там весь вечер, красная, как пожарный ящик. Я варила макароны. Алексей мыл детей. В десять он вышел на кухню, сел и сказал:
– Я не повезу. Ни в Минск, ни в Смоленск, никуда. Хочешь — обижайся.
– Я не обижаюсь.
– И тебя не пущу.
– Вот это ты зря сказал.
Отец приехал в половине двенадцатого. Он развернулся под Оршей, довёз маму до Минска, высадил у Колькиного подъезда с чемоданом и тортом, сказал, что срочно вызвали по гаражам, и погнал обратно. Четыреста с лишним километров туда-обратно за день. Он стоял на нашей площадке — куртка мятая, глаза красные, в руке пакет с белорусским зефиром для детей, — и был такой маленький, что я разозлилась ещё сильнее.
Мы сели на кухне втроём. Он не стал ни оправдываться, ни каяться. Он начал считать.
– Мне за ходку сто пятьдесят. Долга осталось на девять. Считай сама.
– Пап, тебе шестьдесят восемь.
– И что? Я здоровый. – Он постучал себя по груди. – Мне сидеть у телевизора и ждать, пока мама узнает, что квартиры её сестры больше нет? Она мне доверенность подписывала не глядя, Ира. Не глядя.
Алексей поставил перед ним чашку и убрал руки за спину, как в кабинете у начальства.
– Юрий Иванович, а если бы нас остановили?
– Не остановили бы.
– А если бы?
– Ну, забрали бы деньги. – Отец пожал плечами. – Деньги не мои, значит, спросили бы с меня, а не с вас.
– Спросили бы с того, у кого их нашли, – сказал Алексей. – Я не про полицию спрашиваю. Я про Хромова.
Отец опустил глаза в чашку. И вот тогда, впервые за весь этот бесконечный день, у него дрогнуло лицо.
– Витька Гусев до меня возил, – сказал он. – Из Рославля. В марте у него в Красном сумку из машины вынули, он говорит — не при чём, а с него всё равно спросили. Теперь ходит с палкой и машины у него нет. – Он поднял голову. – Потому мне и дали семейный маршрут, понимаете? Потому что вас никто не тронет. Ни те, ни эти. Вы чистые.
– Мы не маршрут, – сказала я.
– Я знаю. – Он вытер ладонью рот. – Ирочка, я не спорю. Я говорю, как есть.
Он попросил довезти его до Смоленска утром. Сказал: до Минска не надо, он договорится, чтобы забрали в России, там у Хромова есть человек, надо только доехать до места и отдать. Сам он на автобусе с этой сумкой не поедет — на автовокзале в Вязьме сидит знакомая кассирша, весь город через неё проходит.
Алексей сказал: нет.
Отец сказал: понял, – и стал натягивать куртку. Он ещё возился с молнией — она у него всегда заедала, — а я уже знала, что сделаю, и знала, что это будет стоить.
– Я отвезу, – сказала я. – Одна. Без детей. Без Лёши.
Алексей очень аккуратно поставил чашку в раковину. Не хлопнул, не разбил. Именно эта аккуратность была хуже всего.
– Как хочешь, – сказал он и вышел из кухни.
Ночью я лежала и слушала, как он не спит рядом. Мы не поговорили. Утром он молча собрал детей, увёл их к своей матери на Ленина и на прощание сказал только: «Позвони, когда отдашь». Отец ждал во дворе у моей машины, свежий, побритый, с зефиром, который забыл вчера отдать.
До Смоленска сто восемьдесят километров. Всю дорогу он говорил. Про то, как в девяносто девятом они с мамой возили из Витебска трикотаж и однажды в поезде спрятали деньги в детскую бутылочку. Про то, что Хромов не бандит, а обычный жадный дурак, который сам во всё влез. Про то, что зря я не доела вчера макароны, и вообще похудела.
– Пап, помолчи, пожалуйста.
– Ты злишься.
– Я за рулём.
Он помолчал минут пять и снова начал:
– Ты пойми, я же не для себя.
– Пап.
– Что «пап»? Я вам эту машину помогал брать.
Вот тут у меня получилось нехорошо. Я сказала:
– Значит, ты у нас в ней и место купил. Под сумку.
Он больше не разговаривал до самого Смоленска.
Место оказалось парковкой у торгового центра на Кирова, между «Пятёрочкой» и мойкой. В десять сорок туда заехал серый «Кио Рио» с тонировкой на задних стёклах и встал через два ряда от нас. Из него вышел мужчина лет пятидесяти, в ветровке, с барсеткой, абсолютно обыкновенный, каких на любой парковке двадцать. Он даже не посмотрел по сторонам. Подошёл, кивнул отцу, взял сумку за ручки и приподнял, будто проверял, не рвётся ли.
– Всё? – спросил отец.
– Всё.
Он ничего не пересчитал. Ничего не открыл. Сунул руку в карман, вынул серый телефон-двойник — точно такой же, с изолентой, — и протянул отцу.
– Этот теперь ваш. Тот я забираю.
И, уже поворачиваясь, глянул на меня — на секунду, без всякого выражения — и сказал отцу:
– Юрий Иваныч. Хорошо, что вчера не доехали. Там вчера было нехорошо.
– В смысле? – спросил отец.
– В прямом.
Он ушёл, сел в свою «Кио» и уехал первым, аккуратно, включив поворотник.
Мы простояли ещё минут десять. Отец сидел рядом, держал этот новый телефон в ладонях и смотрел на него, как на градусник.
– Слышала? – сказал он наконец. И, честное слово, в голосе было облегчение. – Слышала, дочка? Ничего же не случилось. Я тебе говорил. Всё нормально прошло.
– Ты сейчас серьёзно?
– А что?
– Он сказал: там было нехорошо. Мы должны были туда приехать. Мы, папа. С Лизой, Сашей и Артёмом.
– Так не приехали же. – Он убрал телефон во внутренний карман, застегнул. – Значит, Лёшка молодец. Голова.
Я вырулила с парковки и поехала обратно. Где-то под Кардымовом он задремал, потом проснулся и, глядя в окно, спросил самым будничным тоном, каким спрашивают про рассаду:
– Лёша в следующие выходные занят?
Я съехала на обочину и остановилась. Долго держала руки на руле.
– Ты не понял, – сказал он торопливо. – Не везти. Мне гараж помочь разобрать.
– Пап.
– Что «пап»? Гараж!
Может быть, и гараж. Я не стала выяснять. Я включила поворотник и поехала дальше, и оставшийся час мы говорили про то, что Артёму пора к логопеду, и про то, что мама привезёт из Минска колбасу.
Домой я приехала в третьем часу. Алексей сидел на полу в детской и собирал с Сашей конструктор. Он посмотрел на меня снизу вверх, увидел, что я без сумки, и кивнул.
Вечером, когда дети улеглись, он спросил:
– Как он?
– Доволен.
– Ир, я в феврале должен был тебе сказать.
– Должен.
– Скажи что-нибудь ещё.
– Не сейчас, – сказала я. – Правда, не сейчас.
Мама вернулась из Минска через два дня, привезла колбасу, четыре кило конфет и обиду: как это мы не приехали, там же вся родня собралась, Колька спрашивал. Я сказала, что у Артёма поднялась температура. Она поверила. Она и про доверенность до сих пор ничего не знает, и я до сих пор не решила, моё ли это дело — говорить.
А Лиза подошла ко мне через неделю, когда я развешивала бельё на балконе, и спросила прямо, как умеет только она:
– Мам, в дедушкиной сумке были деньги?
Я подумала врать. Потом положила прищепку обратно в таз.
– Были.
– Много?
– Много.
– Дедушка их украл?
– Нет. Он их вёз. Для одного человека, которому задолжал.
Она немного постояла, покачалась с пятки на носок.
– А почему он не повёз их сам?
Я не нашла ответа, который был бы одновременно правдой и годился десятилетнему ребёнку. Так и сказала:
– Потому что с нами было тише.
Она подумала ещё и ушла в комнату, и я слышала, как она включила свои мультики.
В субботу отец позвонил и попросил забрать его от поликлиники — сказал, что дождь и он без зонта. Я приехала, довезла его до дома, и он всю дорогу рассказывал, как ему выписали капли и как в очереди сидела женщина, которая шестнадцать лет проработала с ним в одном цехе и совершенно не изменилась.
У подъезда он вылез, потом наклонился к открытой двери:
– Ты не сердись.
– Иди, дождь.
– Спасибо, дочь.
Он захлопнул дверь, дошёл до козырька, обернулся и помахал. Я не поехала сразу. Я сидела и ждала, пока в его окне на четвёртом этаже загорится свет, и он загорелся, и в жёлтом квадрате мелькнула его спина, и только тогда я тронулась.
