Пожилой человек выглядел встревоженным, беспрестанно промокая платком вспотевший лоб. Елена не сводила с него глаз с момента посадки в вагон. Он напоминал ей отца, которого она давно потеряла и знала, что больше не увидит. Ей было трудно отвести взгляд, но старик, казалось, не замечал её пристального внимания.
Вообще, внимание к Елене было редкостью. Большинство окружающих будто намеренно её игнорировали. Одета она была скромно, но прилично, однако люди словно чувствовали её прошлое, избегали её взгляда. Вокруг неё будто образовался вакуум, и только старик, казалось, не ощущал исходящей от неё опасности.
Причина его странного поведения стала ясна, когда в вагон вошёл контролёр и начал проверять билеты. Старик заёрзал на месте, его взгляд беспокойно метался по сторонам, словно в поисках выхода.
"Ваш билетик, пожалуйста," - произнёс контролёр, и вагон оживился шёпотом и смешками. Пассажиры предвкушали зрелище. Елена напряглась, не отрывая взгляда от старика. "Внучек, я его, видимо, потерял," - пробормотал он. Контролёр нахмурился и достал блокнот: "Безбилетный, значит? Не стыдно в вашем возрасте обманывать?"
"Я правду говорю, билет был," - оправдывался старик. "Раз был, покажите. Нет билета - платите штраф и выходите," - перешёл на "ты" контролёр, записывая что-то в блокноте. Старик всхлипнул, как ребёнок: "Сынок, ну не вру я, был билет. Зачем штраф? Тогда плати за проезд." "Нет у меня денег," - тихо ответил старик. Контролёр усмехнулся, и Елена не выдержала.
Она встала и подошла к ним: "Я оплачу штраф и куплю ему билет. Давайте без сцен. А вы кто?" - удивился контролёр. "Разве это важно? Я просто хочу помочь старику. Нельзя же оставаться равнодушным к чужой беде." Вагон затих. Елена отдала деньги контролёру и потрепала старика по плечу: "Не плачьте, всё хорошо. Езжайте, куда вам нужно, и не переживайте."
Старик схватил её за руки и начал благодарить: "Дочка, спасибо тебе! Я верну, честно! Скажи, кто ты, откуда?" Елена усмехнулась: "Да я и сама не знаю, чья я. Еду домой, в деревню." Она назвала деревню, и старик кивнул. "Девушка, а у вас самой билет-то есть?" "Мне не нужен, я выхожу," - ответила она и выскочила из вагона под возмущённый гул. У неё не осталось денег на билет – она отдала всё незнакомому человеку.
Она шла вдоль дороги, злясь на себя. Теперь она доберётся домой в лучшем случае к ночи, и всё из-за своей сердобольности.
Сколько раз она зарекалась кому-то помогать, но всё бесполезно. Жизнь снова преподнесла урок: не жди благодарности за добро. Не успела выйти из тюрьмы, как снова на те же грабли. Зачем ей сдался этот старик? Пусть бы звонил родственникам или искал свой потерянный билет. Пока она шла, её мысли вернулись в прошлое, которое не отпускало. Тогда она тоже решила помочь, не смогла пройти мимо чужой беды, и в итоге оказалась за решёткой. Молодая была, наивная, верила всему. Подруга у неё была лучшая, с детства дружили. Лена взяла её под крыло в пятом классе, и с тех пор они были не разлей вода. Её семья была обеспеченной, жили хорошо, ни в чём не нуждались. А вот подруге не повезло. Её воспитывали мать и бабушка, отца не было. Женщины работали с утра до ночи, а девочка скиталась по улицам. Во дворе её дразнили, обзывали за некрасивую одежду и стрижку. Лена не выдержала и заступилась. Подруга приклеилась к ней, как репей. Лена не возражала, они сдружились. Она стала дарить ей свои вещи, приглашать в гости, платила за неё в кино и кафе. Считала её чуть ли не сестрой. Когда родителей не стало, жизнь Лены перевернулась.
Что там у отца было не так с делами, она не знала, но осталась без копейки денег. Скрывала это, не хотела никому говорить, даже подруге. Надеялась сама во всём разобраться, но не успела. Ей тогда едва исполнилось двадцать.
Подруга позвонила однажды вечером, плакала в трубку и просила денег: "У нас бабушке совсем плохо, ей сиделка нужна. Мать на работе, я на учёбе, а её одну оставлять нельзя." Лене было стыдно признаваться, что денег нет: "Зачем вам чужого человека в дом брать? Давай я помогу, у меня времени хватает. Присмотрю за твоей бабушкой." Лена была старше и уже получила образование. "Ты вправду поможешь?" "Ну конечно."
И помогала сколько могла, пока бабушка не умерла. Это случилось в обед. Подруга в университете, мать на работе. Лена звонила им, но никто не ответил. Скорую вызвала, конечно. А только вышло всё странно. Приехавшие родственницы внезапно накинулись на неё и обвинили в том, что это она бабушку убила, а ещё сказали, что она у них драгоценности украла. Так Лена получила свой первый жизненный урок: нельзя никому доверять, а помогать уж тем более. Оказалась за решёткой в два счёта. Благо, вышла по УДО. Теперь её путь лежал домой, в родную деревню. Раньше там было много народа, а сейчас глухо, словно вымерло всё. Люди разъехались, и деревня угасла. Добиралась Елена на попутках до самого вечера. В сумерках родной дом, казавшийся ранее дворцом, выглядел непривычно маленьким. Зато двор на удивление чистый, словно кто-то следил за порядком всё это время. Ключ лежал там, где она его и оставила, в отцовском гараже, в стареньком портсигаре.
Несмотря на сырость и холод, Елена приняла душ. Хотелось есть, но холодильник был пуст. Выпив тёплой воды, она уселась на свою старую кровать и уснула беспокойным сном. Утро не принесло ничего, кроме страха. Елена проснулась от жуткого грохота. Стучали в окно, и казалось, что стёкла сейчас вылетят. Бросившись к нему, она выглянула и отшатнулась. На пороге стоял наряд полиции. Руки тут же занемели, а ноги стали словно деревянные. На негнущихся ногах она прошла к входной двери и застыла на мгновение, набрала воздуха, а потом распахнула дверь, готовая отстаивать свою свободу. "Гражданочка, что же вы не открываете, когда вас зовут?" - послышался смешок. Елена посмотрела на говорящего.
"А вы собственно по какому вопросу? Я ничего не нарушала." "Да вот, поступил звонок, что вы вторглись в чужие владения." Елена словно инстинктивно бросила взгляд на дом через дорогу. Там жила та самая подруга. Шторка на окне резко дёрнулась, скрыв довольное женское лицо. "Это мой дом. Документы предъявите свои на дом, прописку покажите." Пока Елена искала все бумаги, послышался шум мотора, который затих возле её калитки. Собрав все документы, она протянула их полицейскому, который не особо в них и посмотрел.
"Так, нужно проверить, не подделка ли, а то…" - заметил он, но договорить не успел. Из подъехавшей машины вышел тот самый старик из поезда. Вылезал он неловко, боком, держась за дверцу, и сразу стал поправлять кепку, как будто приехал к начальству. За рулём старенькой "Нивы" остался мужчина лет тридцати, крепкий, небритый, в рабочей куртке. Мотор он заглушил, но выходить не спешил и смотрел на полицейских без всякой радости.
"Лена? Громова? Я ж правильно понял?" - старик подошёл к калитке и прищурился. "Ты как деревню назвала, я сразу подумал: не Серёгина ли дочка. Глаза-то отцовские." Елена молчала, прижимая к груди оставшиеся бумаги. Полицейский обернулся: "А вы, дед, кто будете?" "Сомов я, Матвей Егорович, из Сосновки. А вы чего к людям с утра ломитесь? Случилось что?"
"Сигнал поступил," - неохотно ответил полицейский. "Соседка сообщила, что дом арестован приставами, а гражданка его вскрыла и живёт." Елена усмехнулась: "Там запрет на продажу, а не на то, чтобы в нём жить. Ключ мой, дом мой, прописка вот, смотрите." Второй полицейский, помоложе, всё это время стоял у машины и куда-то звонил. Теперь он подошёл и что-то негромко сказал старшему. Тот сложил бумаги и вернул их Елене.
"Собственник вы, вопросов нет. Только вот что… Соседка сказала, вы по УДО?" "Позавчера вышла." "В инспекцию встали?" "Сегодня поеду." "Поезжайте, не тяните." Он помялся и глянул через дорогу на дом с зелёными наличниками. "Соседка ваша, я смотрю, звонить любит. Вы ей повода не давайте." "Я ей повода никогда не давала," - сказала Елена, но полицейский уже шёл к машине.
Когда патруль уехал, старик полез во внутренний карман и долго там шарил. Наконец достал сложенные вчетверо купюры. "Вот. Тысяча двести, как ты отдала. Вчера пенсию принесли, я Костику сразу сказал: вези. Он ругался, ему на объект, а я говорю: человек последнее отдал, а я до субботы ждать буду?" Внук из машины крикнул: "Дед, давай быстрее!" "Да погоди ты!" - махнул рукой Матвей Егорович и поставил на крыльцо тяжёлый пакет. "Тут Светка, Костина жена, собрала. Картошка, сало, хлеб, яйца десяток. Холодильник-то у тебя пустой, небось."
Елена взяла деньги и пересчитала, не стесняясь. Потом посмотрела на старика, потом на машину, где сидел внук. "Матвей Егорович, вы полицию слышали. Я не в командировке была, а в колонии, три с половиной года. Статья у меня за кражу. Я, говорят, у соседской бабушки золото вынесла, пока за ней ухаживала. А в деревне вам скажут, что я её ещё и убила. Так что деньги я возьму, они мои. А пакет заберите."
Костя вышел из машины и встал рядом с дедом, будто тот мог упасть. "Дед, поехали." Старик пакет не взял. "Не заберу. Я его не воровке вёз, а тебе. А кто там кого убил, я не знаю. Я знаю, что ты в поезде за меня заплатила, когда весь вагон ржал." "Дед," - повторил Костя тише. "Что "дед"? Я у её отца шесть лет на лесовозе отработал. Серёга мне, когда я ногу сломал, зарплату три месяца платил и ни копейки не вычел. Так что ты мне тут не дедкай."
Костя посмотрел на Елену тяжело и оценивающе, как смотрят на подержанную машину. "Тебе в район надо, в инспекцию?" "Надо." "Я через район еду. Десять минут на сборы."
Собираться было нечего, но Елена пошла в гараж: вспомнила, что у отца там висел велосипед, а на чём-то ведь надо будет ездить. Вчера в темноте она только нащупала на полке у двери портсигар и ушла. Теперь, при свете, распахнула створку и остановилась. Гараж до самого потолка был забит колотыми берёзовыми дровами. У стены стояла лодка на прицепе, рядом канистры, чужой мотоблок. Отцовский велосипед висел на гвозде за лодкой со спущенными колёсами. Она вышла, обогнула дом и увидела огород. Он был выкопан. Ровные грядки, сухая ботва сложена в кучу у забора. Кто-то сажал здесь картошку, окучивал её и выкопал всё до последнего куста.
Через дорогу хлопнула дверь. На крыльцо вышла Ира, в пуховике поверх ночнушки, с кружкой. Елена постояла, потом пошла к ней прямо через дорогу, мимо "Нивы". Матвей Егорович открыл было дверцу, но Костя что-то ему сказал, и дверца закрылась.
"Привет, Ир." "Ой, Лен," - Ира улыбнулась, будто они вчера расстались. Она поправилась, лицо стало круглее, в ушах поблёскивали маленькие серёжки. "А я смотрю, свет у тебя горит. Думаю, лазит кто-то. Мало ли кто сейчас ходит." "Полицию ты вызвала." "Я. А что мне было делать? Дом под арестом, мне приставы сами говорили. Я, между прочим, за ним три года смотрела." "Дрова в гараже чьи?" "Толины. Муж мой, Толик, ты его не знаешь. У нас сарай сгнил, куда их было девать? Не под дождём же."
Она отхлебнула из кружки и заговорила другим голосом, деловым: "Лен, давай по-нормальному. Тебе тут не жить. Магазина нет, автолавка два раза в неделю, работы никакой, а люди… ну ты сама понимаешь. И за тобой маме долг, триста двенадцать тысяч. Ты его до пенсии выплачивать будешь. Давай оформим дом на маму в счёт долга. Приставы запрет снимут, ты свободна, и я тебе ещё пятьдесят сверху дам. Снимешь в городе комнату, начнёшь с нуля. Я ж по-хорошему."
"Где бабушкины серьги, Ир?" Ира не дрогнула, только поставила кружку на перила. "Это ты у себя спроси." "Дрова до вечера из гаража уберите. И лодку. Вечером я гараж закрою." "Ты серьёзно? Из-за дров?" "Не из-за дров." Ира помолчала, а потом рассмеялась коротко и зло. "Ты всегда такая была. Добренькая. Кофточки мне свои отдавала, чтобы весь двор видел, какая Леночка добрая. Я в твоих кофточках до одиннадцатого класса ходила, знаешь, как меня за них звали? Громовские обноски." "Я не знала." "Конечно, ты не знала. Ты вообще ничего не знала." Ира взяла кружку. "Ну смотри, Лена. Я предлагала."
В машине Костя долго молчал. Дед сидел сзади и дремал, покачиваясь на кочках. Уже на трассе Костя спросил, не поворачивая головы: "Правда, что ли, бабку?" "Нет." "Все так говорят." "Все так говорят," - согласилась Елена и отвернулась к окну.
В уголовно-исполнительной инспекции пахло мокрыми куртками и растворимым кофе. Инспектор Галина Викторовна, полная женщина с усталыми глазами, переписала её данные в журнал и зачитала обязанности, которые суд назначил при освобождении: не менять место жительства без уведомления, являться на отметку два раза в месяц, с десяти вечера до шести утра находиться дома, в течение месяца трудоустроиться. "Последнее — это не пожелание," - добавила она. "Кто меня возьмёт?" "А это, Громова, не мой вопрос. И по иску приставы с вас удерживать будут, как только появится официальный доход. Вы в курсе?" "В курсе." "И ещё." Галина Викторовна постучала ручкой по столу. "На вас уже звонили. Сегодня утром. Соседка. Интересовалась, какие у вас ограничения. Я ей, конечно, ничего не сказала. Но вы имейте в виду."
Когда Елена вышла на крыльцо, "Нива" стояла там же. Костя курил, облокотившись на капот. Деда в машине не было. "Я его к сестре завёз, тут рядом," - сказал Костя, хотя она ни о чём не спрашивала. "Он мне всю дорогу, пока ты там сидела, три раза звонил. Короче. У меня срубы, бани, беседки. Бригада пять человек, цех в Сосновке. Бумаги жена вела, она в декрете, и у меня теперь всё в куче: накладные, договоры, кто сколько должен, кто сколько заплатил. Дед говорит, ты бухгалтер." "Экономист. Диплом есть." "Две недели попробуем. Оформлю официально, раз твоей инспекции надо. Но если хоть рубль…" "Не договаривай." "Если хоть рубль не сойдётся, сама уйдёшь." "Сойдётся," - сказала Елена.
До вечера дрова из гаража никто не вынес. Елена накачала отцовский велосипед старым насосом, который нашла под лодкой, сварила Светкину картошку и съела её прямо из кастрюли, стоя у плиты. В сумерках скрипнула калитка напротив. Через дорогу, толкая перед собой тачку, шла Нина Фёдоровна, Ирина мать. Елена не сразу её узнала: та ссутулилась, стала маленькой, седые волосы торчали из-под платка. Нина Фёдоровна подкатила тачку к гаражу, открыла створку и стала накладывать поленья.
Елена стояла у окна и смотрела. Нина Фёдоровна брала по три полена, клала, выпрямлялась, держась за поясницу, снова наклонялась. Нагрузила тачку, покатила через дорогу, вернулась с пустой. Потом ещё раз. Елена отошла от окна, вымыла кастрюлю, вытерла её, снова подошла к окну. Нина Фёдоровна возила уже пятую или шестую тачку. Елена вышла во двор, но помогать не стала. Она только открыла вторую створку, чтобы тачка проходила, не цепляясь.
"Толик на вахте до ноября," - сказала Нина Фёдоровна, не глядя на неё. "А Ира говорит: пусть она их сама на дорогу выкидывает. Выкинешь ты, а они отсыреют. Жалко, хорошие дрова." "Лодку тоже вы повезёте?" "Лодку не повезу. Лодку Толик приедет заберёт." Она постояла, отдышалась. "Двор я тебе мела. И траву косила, чтоб не заросло. Картошку вот посадила, не пропадать же земле. Твою половину я в подпол тебе ссыпала, посмотри. Ключ-то я знала где, отец твой всегда туда клал. Я в доме больше ничего не трогала, только подпол."
Елена вспомнила, как вчера пила тёплую воду, сидя на кровати, а под полом лежала картошка. "Нина Фёдоровна, вы на суде…" "Не надо, Лена," - сказала та, взялась за ручки тачки и покатила её через дорогу. Больше она ничего не говорила. Сделала ещё одиннадцать ходок. Елена сосчитала.
Цех Кости стоял на окраине Сосновки: длинный ангар, штабели бруса под навесом, запах смолы и солярки. Бумаги действительно были в куче. Точнее, в трёх обувных коробках и в бардачке его машины. Мужики из бригады на Елену косились: в Сосновке уже знали, кто она такая. Один, пожилой и лысый, демонстративно унёс из бытовки свою куртку, в которой лежал кошелёк. Елена сделала вид, что не заметила. Три дня она разбирала коробки и на четвёртый положила перед Костей листок. "Вот эти двое тебе должны. Этот за баню в Лукино, шестьдесят восемь тысяч, с июля. А этот за беседку, двадцать две. Ты им всё отдал, а доплату не взял." Костя долго смотрел на листок. "Лукинский сказал, что перевёл." "Не перевёл. Вот твои выписки, я по датам проверила." Костя достал телефон, вышел из бытовки, и через минуту Елена услышала, как он орёт на весь двор. Вечером он молча поставил перед ней на стол банку кофе, настоящего, не растворимого.
Матвей Егорович приезжал в цех почти каждый день. Садился в бытовке на табуретку, наливал из термоса чай и рассказывал про её отца: как тот купил первую пилораму в девяностые, как дрался с кем-то из-за леса, как однажды на спор переплыл карьер в октябре. Елена многого не знала. Однажды старик хлопнул себя по лбу и засмеялся: "А билет-то я нашёл! В кепке был, под подкладкой. Я его туда сунул, чтоб не потерять." Костя, стоявший в дверях, сказал: "Дед, ты бы хоть при ней не рассказывал." "А что такого? Правду говорю."
В пятницу в одиннадцатом часу вечера в дверь постучали. Елена уже лежала в постели. На пороге стояла Галина Викторовна и с ней молодой полицейский, тот самый, что звонил тогда у машины. "Проверка," - сказала инспектор и прошла в дом, не разуваясь. Осмотрела кухню, заглянула в комнату, открыла холодильник, где стояли картошка в кастрюле и Светкино сало. "На вас жалоба. Пишут, что вы распиваете спиртные напитки и угрожаете соседям расправой." "Кому я угрожала?" "Соседке. Которая напротив." Галина Викторовна закрыла холодильник. "Пишет она красиво, с подробностями. Вы бы с ней поосторожнее." "Я с ней вообще никак." "Вот и продолжайте никак." Уходя, полицейский обернулся на пороге и сказал, как будто извиняясь: "Нам по каждой жалобе положено выезжать." Елена закрыла за ними дверь и ещё долго не ложилась. Потом всё-таки легла, но свет в кухне не выключила.
В субботу утром Ирина машина выехала со двора: Ира повезла дочку к свекрови в город, а сама, видимо, на работу. Елена видела это из окна, когда ставила чайник. Ни в цех, ни в район ей в тот день было не нужно, и она полезла в подпол перебирать картошку. Нина Фёдоровна ссыпала её аккуратно, крупную отдельно от мелкой, но несколько клубней уже начали подгнивать.
Около часу дня за дорогой что-то грохнуло, коротко вскрикнули, потом стало тихо. Елена вылезла из подпола и вышла на крыльцо. Сначала ничего не было слышно, потом она различила тонкий, неуверенный голос из-за Ириного дома, со стороны сада: "Ира… Ирочка…"
Елена подошла к краю дороги. Отсюда между сараем и баней была видна старая яблоня, лестница, лежащая боком в траве, рассыпанные яблоки и что-то тёмное под деревом. Нина Фёдоровна в своей куртке. Она не вставала.
Елена достала телефон и набрала сто двенадцать. Говорила она медленно и чётко, как в инспекции: "Женщина упала с лестницы. Пожилая, за семьдесят. Адрес такой-то. Она в сознании, зовёт. Я соседка, я её вижу с дороги. Я к ней сейчас подойду. Запишите, пожалуйста, время, когда я позвонила, и что до этого я к ней не подходила." Диспетчер помолчала: "Женщина, у нас все звонки записываются. Идите к ней, не трогайте, если подозрение на перелом, укройте, бригада выезжает." Потом Елена позвонила Косте. "Приезжай ко мне. Не спрашивай. Приезжай." "Что случилось?" "Соседка упала. Я одна. Приезжай, Костя." Он ничего не спросил и отключился.
Она постояла у Ириной калитки ещё несколько секунд. Потом открыла её и пошла через двор в сад.
Нина Фёдоровна лежала на боку, нога была подвёрнута неестественно, лицо серое. Она посмотрела на Елену и сказала: "Не трогай меня, Лен. Не трогай." "Не трогаю. Скорая едет." Елена сняла куртку и укрыла её, подоткнула с краёв. Под голову подложить ничего не решилась. Земля была холодная, октябрьская. "Ногу не чую," - сказала Нина Фёдоровна. "Ире позвони."
Елена позвонила. Ира не ответила. Елена набрала ещё раз, потом написала: "Мама упала с лестницы в саду. Скорую вызвала. Я с ней." Отправила и села рядом прямо на землю.
Некоторое время они молчали. Нина Фёдоровна дышала часто и неглубоко. Потом вдруг сказала, глядя в небо сквозь ветки: "Мама с весны на сердце жаловалась. Я врача вызывала, он таблетки выписал. А на суде я не сказала. Ира просила: не говори, мам, а то скажут, что мы недосмотрели. Скажут, что мы её на чужую девку бросили." Елена ничего не ответила. Подняла яблоко, покрутила в руках и положила обратно в траву. "А серьги?" - спросила она наконец. "Про серьги я не знаю, Лена. Правда не знаю." Нина Фёдоровна закрыла глаза. "Ты не уходи только."
Костя приехал через пятнадцать минут. Бросил машину у калитки и прибежал в сад, увидел их обеих и остановился. "Скорая где?" "Едет." Он принёс из машины старое одеяло, и они вдвоём укрыли Нину Фёдоровну поверх куртки, не сдвигая её с места. Потом Костя стоял рядом, курил в сторону и ничего не спрашивал.
Скорая из района шла почти час. Фельдшер, молодой парень в синем комбинезоне, первым делом спросил: "Кто трогал? Поднимали?" "Никто," - сказала Елена. "Правильно, что не трогали. Шейка бедра, похоже." Её укладывали на щит, Нина Фёдоровна стонала сквозь зубы, и в этот момент к дому с визгом подлетела Ирина машина. Ира выскочила, не закрыв дверцу, и побежала через двор.
"Мама! Мама, что…" Она увидела Елену и остановилась. "А ты что здесь делаешь? Ты что с ней сделала?" Фельдшер поднял голову. Костя шагнул вперёд: "Она скорую вызвала. Она тут с ней час на земле сидит." "Я не тебя спрашиваю! Ты вообще кто?" "Ира." Голос Нины Фёдоровны с носилок был слабый, но все замолчали. "Я с лестницы упала. Сама. Замолчи." Ира открыла рот и закрыла. Потом схватила мать за руку и пошла рядом с носилками к машине. Уже у калитки она обернулась, и Елена ждала, что она что-нибудь скажет. Ира ничего не сказала.
Скорая уехала, Ирина машина рванула следом. Во дворе остались распахнутая калитка и лодка у забора, так и не забранная Толиком. Костя докурил и спросил: "Ты как?" "Нормально." "Руки у тебя трясутся." "Замёрзла." Он отдал ей свою куртку, свою она оставила на Нине Фёдоровне. Прежде чем уйти, Елена вернулась в сад, подняла лестницу и прислонила её к сараю, чтобы не лежала в мокрой траве.
Дома она долго мыла руки под холодной водой, пока не перестала чувствовать пальцы. Костя сидел на кухне и смотрел в телефон. "Я деду не скажу," - сказал он. "А то он сюда пешком прибежит." "Скажи. Всё равно узнает."
Ира пришла во вторник вечером. Постучала в калитку, хотя калитка была открыта, и осталась стоять за ней. Была она в той же куртке, без серёжек, с тёмными кругами под глазами. "Маму прооперировали. Протез поставили. В пятницу выписывают." "Хорошо." "Ей теперь на ходунках месяца два. В туалет её водить, мыть, готовить. Врач сказал, одну не оставлять, особенно первое время." Она помолчала. "Я работаю. Толик на вахте, раньше ноября не отпустят, иначе штраф. Дашку в садик возить. Я узнавала сиделку из района, две с половиной тысячи в день. У меня нет таких денег, Лен."
Елена молчала. Ира перевела дыхание и сказала, глядя куда-то в сторону, на лодку: "Мама просит, чтобы ты. Я заплачу, сколько смогу. И… про дом я больше не буду. Не буду, честно." "Нет," - сказала Елена.
"Лен, я же по-человечески прошу." "Ты тогда тоже по-человечески просила." Ира вздрогнула. "Я тогда одна с ней сидела. Ты на учёбе, мать на работе. Я вам звонила, никто не брал." "Я не могла взять, у меня пара была…" "Я знаю, Ир. Я не про это." Елена сама не очень понимала, про что она. Ира вцепилась в штакетник. "И что мне делать? Скажи, что мне делать?"
"По воскресеньям я буду приходить," - сказала Елена. "С утра, до обеда. Когда ты дома. Посижу с ней, сготовлю что-нибудь, ты в это время хоть в магазин съездишь или поспишь. Но только когда ты дома. Если тебя нет, я не захожу. Скорую вызову, в окно постучу, тебе позвоню. Но одна с ней сидеть не буду. Ни за деньги, ни так." "А в будни?" "Не знаю, Ир. Это твоя мама."
Ира долго стояла у калитки. Потом кивнула, ничего не сказала и пошла через дорогу. На середине остановилась, будто хотела вернуться, но не вернулась.
В воскресенье Елена встала в семь и перебрала оставшуюся в подполе картошку. Мелкую отложила в ведро, крупную ссыпала обратно. Сварила в кастрюле бульон из курицы, которую накануне купила в Сосновке, и завернула кастрюлю в полотенце. Без пяти десять она вышла за калитку и сначала посмотрела через дорогу. Ирина машина стояла во дворе. Тогда Елена пошла.
