Андрей и Светлана познакомились в очереди в приёмную комиссию. Он стоял за ней, подшучивал над её стопкой документов, перевязанных старой резинкой, и к концу очереди уже знал, что женится именно на этой девушке с рыжей косой и смешными веснушками на носу. Они поженились через два года — скромно, в узком кругу, с тортом, который испекла мать Светланы и который почему-то получился солёным. Все смеялись и говорили, что это к счастью.
Первые годы были настоящими. Съёмная однушка на пятом этаже без лифта, скрипучий диван, который они каждое утро складывали, чтобы квартира казалась больше. Они вместе делали ремонт, вместе считали деньги до зарплаты, вместе строили планы на жизнь, которая казалась бесконечной.
А потом у Светланы начала болеть спина.
Сначала она списывала на усталость. Потом на сквозняки. А потом однажды утром просто не смогла встать с кровати. Врачи долго молчали, переглядывались и перекладывали карточку из руки в руку. Диагноз прозвучал так буднично, что Светлана не сразу поняла, о чём речь. Рак позвоночника. Третья стадия.
Началось то, что потом она не могла вспоминать без содрогания. Больницы, процедуры, кресло на колёсах, в которое она пересела через полгода. Запах хлорки и казённого белья стал её постоянным фоном. Андрей поначалу привозил цветы, сидел рядом, держал за руку. Но цветы появлялись всё реже. А потом и вовсе перестали.
Она заметила изменения раньше, чем он успел что-то придумать. Телефон, который он клал экраном вниз. Командировки в города, где у их фирмы не было ни одного офиса. Новый одеколон, который она никогда ему не покупала. Светлана молчала. У неё просто не было сил на скандал — всё уходило на то, чтобы дышать.
Когда врачи развели руками и сказали, что домашний уход — единственное, что осталось, Андрей приехал в больницу с видом человека, принявшего важное решение. Он сказал, что везёт её в деревню к старой тётке — там воздух, тишина, природа. Светлана не спорила. Она уже давно перестала спорить.
Машина ехала долго. За окном сменялись поля, потом пошёл лес, потом потянулась такая глушь, где даже столбы с проводами исчезли. Они свернули на просёлок, проехали сквозь крапиву выше капота и остановились у покосившегося дома с заколоченными окнами. Никакой тётки здесь не было. Это было видно сразу.
Андрей внёс её внутрь на руках, положил на старый топчан, оставил рядом сумку с лекарствами и едой на три дня. Он не смотрел ей в глаза. Он вообще старался не смотреть в её сторону.
— Скоро вернусь, — сказал он у двери.
Она не ответила. Она смотрела в потолок, где между досками чернела старая паутина.
Он уехал. И не вернулся ни через день, ни через три.
Прошло больше двух недель, прежде чем Андрей снова повернул машину в сторону той деревни. Он убедил себя, что едет просто проверить. Удостовериться, что всё завершилось так, как должно было завершиться. Впереди ждала новая жизнь, переоформленная квартира и женщина, которая уже давно ждала, когда он наконец освободится. Он вышел из машины и толкнул покосившуюся калитку.
Крапивы во дворе не было. Её скосили, и она лежала вдоль забора подвявшими серыми валками. Доски с окон сняли и сложили у стены аккуратной стопкой, гвоздями вниз. Дверь была распахнута и подпёрта кирпичом. Между старой яблоней и крыльцом кто-то натянул верёвку, и на ней висела голубая ночная рубашка в мелкий цветочек. Андрей сам покупал её в больничном ларьке в марте, потому что Светлане было неловко ходить по коридору в застиранной казённой.
Он решил, что она здесь. Что она встала и ходит по этому дому, развешивает бельё, и сейчас выйдет на крыльцо. Он стоял у калитки и не мог сделать ни шагу, ни вперёд, ни назад, к машине.
На крыльцо вышел старик в ватной безрукавке, с тазом, в котором лежала мелкая рыба. За ним вышла рыжая дворняга, посмотрела на Андрея и лаять не стала. Старик поставил таз на ступеньку, вытер нож о штанину и долго разглядывал сначала машину, потом Андрея.
— Лобанов, — сказал он наконец. — Нюрин внук. Андрюха.
Андрей его не узнал. Потом узнал. Дядя Коля из Заозерья, в трёх километрах отсюда, за озером. Когда Андрею было двенадцать, дядя Коля брал его на рыбалку и учил насаживать червя так, чтобы не было видно крючка. Бабушка Нюра умерла, когда Андрею было четырнадцать. Дом с тех пор стоял пустой, деревня тоже опустела, и последние старухи уехали отсюда лет пятнадцать назад. Потому он её сюда и привёз. Он знал эту дорогу с детства и знал, что по ней никто не ездит.
— Я… — сказал Андрей. — Тут жена моя.
— Была, — ответил дядя Коля.
Андрей схватился за калитку. Старик это заметил, но спешить не стал. Сел на ступеньку, взял из таза рыбину и начал её чистить.
— В Суходоле она, в районной больнице, — сказал он, не поднимая головы. — Живая. Пока живая.
Дальше он рассказывал коротко, будто отчитывался. На третий день пошёл на озеро и увидел, что крапива на Нюрином проулке примята и в ней колея. Кто сюда поедет? Разве что металл тащить. Свернул посмотреть. Она лежала на полу у двери, со своего топчана сползла, а вот до двери не дотянулась. Вода кончилась, бутылки пустые. Он её в «Ниву» на руках, потом сорок километров по нашей дороге, сам знаешь, какая тут дорога.
— Она в машине сказала, кто привёз, — старик бросил рыбу обратно в таз. — И что ты приедешь, тоже сказала. Не скоро, говорит, но приедет. Проверить.
Андрей молчал. Во рту было сухо, как после долгой дороги.
— Номер твой я записал, — дядя Коля кивнул на старый кнопочный телефон, торчавший из кармана безрукавки. — Отдал участковому, Серёгину. Он у неё в больнице был. А она велела тебе передать: приедешь, так чтоб ехал к ней. Сам. До пятницы. Не приедешь до пятницы — подпишет всё, что Серёгин ей написал.
— А сегодня…
— Среда.
Он пошёл к машине. Старик окликнул его, и Андрей обернулся. Дядя Коля показал ножом на верёвку.
— Рубашку забери. Ей отвезёшь. Я постирал, в озере прополоскал.
Андрей снял рубашку с верёвки. Она была ещё влажная у швов. Он сложил её вчетверо и положил на пассажирское сиденье, туда, где две недели назад сидела Светлана.
На трассе позвонила Марина. Спросила, где он и успеет ли вечером в «Леруа», потому что шторы для большой комнаты надо выбирать вместе, по фотографии она не решится. Андрей сказал, что он на объекте, а объект далеко и что вечером не успеет. Марина обиделась, но несильно, сказала: «Ну ладно, завтра», — и отключилась. Он проехал поворот на город и ещё километров десять ехал в сторону дома. Потом остановился на обочине, у закрытого шиномонтажа, посидел, развернулся и поехал в Суходол.
Он думал, что можно не ехать. Номер у них всё равно есть, адрес тоже, а доверенность, по которой он переоформил квартиру, заверена нотариусом, так что тут не придерёшься. Думал он об этом минут десять и с каждой минутой верил в это всё меньше.
Суходольская больница была двухэтажная, кирпичная, с табличкой «Терапевтическое отделение» над боковым входом. В гардеробе ему выдали бахилы. Медсестра на посту спросила, к кому он, услышала фамилию и посмотрела на него так, что он понял: здесь все всё знают.
— Шестая палата, у окна, — сказала она. — Только недолго. Ей в четыре колоть.
В палате стояло шесть коек. Светлана лежала у окна. Кто-то остриг её коротко, почти под машинку, и без косы голова казалась маленькой. На тумбочке стояла литровая банка с черникой, накрытая марлей. Женщина на соседней койке, полная, в халате с пуговицами-ромашками, перестала жевать и уставилась на Андрея.
— Приехал, — сказала Светлана.
— Свет…
— Проверить приехал.
Он положил рубашку на край кровати. Она на неё не посмотрела.
— Я хотел в пятницу, — начал он. — Я заболел, температура была, а потом на работе…
— Андрей. — Говорила она тихо, с паузами, между словами набирая воздух. — Мне тяжело долго слушать. Давай я скажу, а ты потом.
Он замолчал. Соседка сделала вид, что смотрит в телефон.
— Квартира. Половина моя. Ты её куда дел?
— На маму, — сказал он. — Дарением. Чтобы потом… чтобы не было проблем с наследством.
— С наследством, — повторила она без выражения. — Хорошо. Пусть твоя мама подарит мою половину моей маме. Не мне. Мне уже не надо.
— Свет, это нотариус, это…
— Я знаю, что нотариус. Ты мне его в палату привозил, помнишь? В марте. Сказал, доверенность на пособие, на инвалидность, на всякие бумаги. — Она помолчала. — Бумаг оказалось много.
Он хотел сказать, что она тогда сама всё прочитала, но не сказал. Прочитать она тогда ничего не могла, после химии у неё даже буквы на телефоне расплывались.
— Маме я позвонила в понедельник, — продолжала Светлана. — В субботу она приедет. Она ничего не знает. Ни про дом, ни про тебя. Думает, я лежу в областной, а ты со мной. Я ей скажу, что ты ушёл. Устал и ушёл. Такое она поймёт, такое бывает. А про дом она знать не будет. Никогда.
— А Серёгин? — спросил он и сам услышал, как это прозвучало.
Светлана впервые посмотрела прямо на него.
— Серёгину я сказала, что подумаю. Он приходил два раза. Сделаешь с квартирой — скажу ему, что сама попросила. Что хотела в бабушкин дом, что сама настояла, а ты меня отговаривал.
— Ты… зачем?
— Не ради тебя, — сказала она. — Не переживай.
Вошла медсестра со шприцем в лотке, посмотрела на часы, потом на Андрея. Он встал. У двери обернулся. Светлана лежала с закрытыми глазами и держала на одеяле руку ладонью вверх, чтобы было удобно колоть. Голубая рубашка так и лежала на краю кровати.
К матери он поехал в четверг вечером. Галина Петровна жила одна в двушке на Садовой. По четвергам она пекла пироги с капустой, и Андрей с детства знал, что в четверг у неё всегда есть что поесть. Она обрадовалась ему, усадила на кухне, выложила пироги на блюдо и села напротив, подперев щёку.
— Как Света? Ты к ней ездил? Там правда хорошо, в этом центре?
Про тётку в деревне он матери не говорил. Для неё он придумал реабилитационный центр под Ярославлем, платный, с хорошими врачами, куда таких берут до конца. Про Марину мать знала с весны. Сказала тогда, что он мужчина, что два года с больной женой не каждый выдержит и что она его не судит. Про квартиру он сказал ей, что Светлана сама так захотела: чтобы доля не ушла её матери, которая в Кирове и которой эта квартира ни к чему. Мать подписала всё, что ей дали, и даже не спросила, почему Светлана не может подписать сама.
— Мам, — сказал он. — Надо её долю переписать. На Валентину Ивановну.
— Это ещё зачем?
— Света так хочет.
— Ты же говорил, она сама хотела, чтобы тебе. — Галина Петровна выпрямилась. — Андрюш, ты мне голову не морочь. То одно, то другое. Там полквартиры. Ты этой Валентине подаришь, а она продаст кому попало, будешь жить с чужими людьми через стенку. Марина твоя это как, одобрит?
— Мам, надо.
— Кому надо? Светке? Светке, извини меня, уже ничего не надо, это ты сам говорил.
Он смотрел на пирог на блюде. Мать ждала. Она всегда умела ждать, и когда он в седьмом классе разбил окно в школе, он тоже сидел на этой кухне и вот так же смотрел в стол.
— Я её не в центр отвёз, — сказал он. — В бабушкин дом. В Лобаново.
Мать сначала не поняла. Потом поняла.
— Там же никто не живёт.
— Никто.
— Одну?
— С едой. Лекарства оставил.
— На сколько еды?
Он не ответил. Галина Петровна встала, выключила газ под чайником, который ещё не успел закипеть, и немного постояла у плиты спиной к нему. Потом вышла в комнату. Андрей слышал, как там выдвинули ящик серванта. Мать вернулась, положила на стол паспорт и свидетельство о собственности в прозрачном файле и снова села.
— Где она сейчас?
— В Суходоле, в больнице. Её Колька нашёл, из Заозерья. Дядя Коля.
— Рыбин, — сказала мать. — Живой ещё, значит.
Они немного помолчали.
— Когда к нотариусу?
— Лучше в Суходоле. Валентина Ивановна туда в субботу приедет. Я договорюсь на понедельник.
— Договаривайся.
Он потянулся за пирогом, просто чтобы чем-то занять руки, и мать не сказала ни слова. Потом спросила:
— А Марина знает?
— Нет.
— Вот и хорошо, — сказала Галина Петровна. — Хоть один человек про тебя этого не знает.
Пироги она ему завернула с собой, в фольгу, как всегда. В прихожей подала пакет и сразу ушла в комнату, не дожидаясь, пока он обуется.
Марине он сказал в тот же вечер. Она сидела на полу в их квартире, в той самой, где на подоконнике до сих пор стоял Светин кактус в треснувшем горшке, и раскладывала на ламинате образцы ткани.
— В смысле — её маме? — Марина подняла голову. — Ты же говорил, всё решено. Мама твоя подписала, выписка есть.
— Света передумала.
— Андрей, она в хосписе. Как она могла передумать?
— Могла.
Марина собрала образцы в стопку и положила ткань к ткани, серое к серому. Ей было двадцать девять, она работала в банке, в отделе залогов, и про квартиры понимала больше, чем он.
— Ты понимаешь, что это значит? У нас будет сособственник. Эта женщина может продать свою половину кому угодно. Цыганам, риелторам, чёрным. Может сама сюда приехать жить, если захочет. И я ничего не смогу сделать.
— Не приедет она.
— Откуда ты знаешь?
Он не знал. Он вообще ничего не знал про Валентину Ивановну, кроме солёного торта и того, что она каждое воскресенье звонила Светлане ровно в семь вечера.
— Зачем ты согласился? — спросила Марина. — Ты мог просто ничего не делать. Юридически всё чисто.
— Не мог.
Она смотрела на него долго, как смотрела, наверное, на заёмщиков, которые приносили справки с непонятными доходами.
— Ты что-то сделал?
— Нет.
Марина ещё посмотрела, потом кивнула, будто что-то для себя отметила, и встала.
— Шторы я всё равно закажу, — сказала она. — Раз уж мы тут живём.
В субботу он в Суходол не поехал. Светлана так велела через дядю Колю: пусть мама сначала побудет с ней одна. В понедельник утром он забрал мать с Садовой, и они четыре часа ехали молча. Галина Петровна держала на коленях сумку с документами и за всю дорогу один раз попросила остановиться у заправки.
Нотариальная контора в Суходоле занимала половину первого этажа в жилом доме, рядом с аптекой. Валентина Ивановна уже сидела в коридоре на банкетке, маленькая, в вязаном берете, с клеёнчатой сумкой на коленях. Увидев Андрея, она поднялась ему навстречу, взяла его руку двумя руками и долго не отпускала.
— Андрюша, — сказала она. — Я не в обиде. Ты не думай. Ты молодой, это понятно. Не каждый такое выдержит. Два года. Я Светке так и сказала: не каждый.
Андрей не знал, куда смотреть. Галина Петровна стояла рядом, прямая, и смотрела на дверь нотариуса.
— И за квартиру спасибо, — продолжала Валентина Ивановна. — Света сказала, это ты сам предложил. Чтобы мне было, если что. Я ведь одна, пенсия одиннадцать тысяч. Я её продавать не буду, ты не бойся. Пусть стоит. Мне бы только знать, что есть.
— Да, — сказал Андрей. — Конечно.
Галина Петровна повернула голову и посмотрела на сына, но ничего не сказала.
Нотариус, молодая женщина с тугим пучком, всё зачитала вслух, спросила у Галины Петровны, понимает ли она, что безвозмездно отчуждает долю, и та ответила: «Понимаю». Валентина Ивановна подписывала медленно, по буквам выводила фамилию. Нотариус сказала, что документы уйдут в Росреестр электронно и через несколько рабочих дней можно будет заказать выписку.
После конторы Галина Петровна попросила отвезти её в больницу. Андрей думал, что Светлана её не пустит. Пустила. Мать пробыла в шестой палате минут пятнадцать, а он всё это время просидел в коридоре на стуле под плакатом про инсульт. Вышла она с сухими глазами, только нос покраснел. Они сели в машину.
— Что она сказала? — спросил Андрей.
— Поехали, — ответила мать.
До самого города она больше ничего не сказала.
В четверг позвонил участковый Серёгин и вежливым, ровным голосом попросил подъехать для объяснения. Андрей снова поехал в Суходол, в третий раз за неделю. Он уже знал, где на этой дороге ямы.
Кабинет у Серёгина был тесный, с сейфом и цветком алоэ на подоконнике. Сам Серёгин оказался лет сорока, плотный, с обручальным кольцом, которое врезалось в палец. Он писал от руки, медленно и разборчиво.
— Рассказывайте.
Андрей рассказал, что жена давно хотела в деревню. Что дом бабушкин, что он её отговаривал, а она настояла, что оставил продукты и лекарства и собирался приезжать.
— Собирались, — повторил Серёгин и записал. — Приезжали?
— Я заболел.
— На две недели.
— Да.
Серёгин дописал строчку и поднял голову.
— Жена ваша говорит то же самое, — сказал он. — Почти слово в слово. Что сама попросила, сама настояла, вы отговаривали. — Он помолчал. — Николай Семёнович Рыбин, правда, другого мнения. Но при вашем разговоре с женой он не присутствовал, так что его мнение к делу не пришьёшь. Раз потерпевшая говорит, что сама, значит, состава нет. Будет отказной.
— Спасибо, — сказал Андрей.
Серёгин посмотрел на него так, что Андрей пожалел об этом слове.
— Прочитайте и подпишите. Внизу: «С моих слов записано верно, мной прочитано».
Андрей прочитал и подписал. Серёгин забрал лист, убрал в папку и не встал.
— Дверь за собой закройте, — сказал он. — Дует.
Выписка пришла через шесть дней. Андрей скачал её с Госуслуг, распечатал на работе и долго смотрел на строчку, где рядом с его фамилией теперь стояла фамилия Валентины Ивановны. В тот же вечер Валентина Ивановна позвонила сама. Сказала, что договорилась: Свету примут в паллиативное отделение в Кирове, в пятнадцати минутах от её дома, она сможет ходить каждый день. Перевозку для лежачих она нашла через знакомых, в субботу, с утра. Только вот в Суходольской больнице лифта нет, санитар один на всю больницу и в субботу выходной, а у водителя спина.
— Андрюша, если тебе не трудно, — сказала она. — Я понимаю, что ты теперь… Но ты же сильный. Мне больше некого попросить. Колю просила, но у него самого давление.
Андрей сказал, что приедет.
Марина спросила, куда он опять едет в субботу в шесть утра. Он сказал: «Туда». Она больше ничего не спросила, отвернулась к стене и натянула одеяло на плечо.
В Суходоле было холодно, с утра прошёл дождь. У бокового входа стояла белая «газель» с красной полосой. Водитель курил рядом и держался за поясницу. Дядя Коля тоже приехал, на своей «Ниве», и стоял у крыльца с трёхлитровой банкой мёда в авоське. Андрею он не кивнул.
Светлану уже одели, прямо на больничную рубашку, в тёплую кофту Валентины Ивановны, большую, с деревянными пуговицами. Голубую рубашку Андрей увидел в пакете с вещами, она лежала сверху. Медсестра отсоединила капельницу, заклеила вену пластырем и отошла. Все посмотрели на Андрея.
Он подвёл руку ей под колени, вторую под спину, как тогда, у машины, и поднял. Она оказалась легче, чем в июне. Намного легче. Лестница была узкая, с выщербленными ступенями, и он шёл боком, чтобы не задеть её ногами перила. Валентина Ивановна спускалась впереди с пакетами и то и дело оборачивалась: «Осторожно, Андрюша, тут ступенька косая». Светлана держалась одной рукой за его плечо и смотрела мимо, на стену с облупившейся зелёной краской.
На площадке между этажами она сказала, тихо, почти ему в ухо:
— Маме звони. На Новый год, на день рождения. Двенадцатого марта у неё.
— Хорошо.
— Она будет думать, что ты хороший. Пусть думает. Ей так легче.
Он кивнул. Она этого не видела, но почувствовала, наверное.
Внизу водитель откинул носилки. Андрей уложил Светлану, водитель пристегнул ремни и поправил подушку. Валентина Ивановна полезла следом, охая, путаясь в пакетах, и дядя Коля подал ей банку с мёдом. Потом повернулся к Андрею и немного постоял рядом, будто собирался что-то сказать. Не сказал, сплюнул в мокрую траву у крыльца, пошёл к своей «Ниве» и уехал первым.
Водитель захлопнул задние двери. Светлану Андрей больше не видел, только тёмное стекло. «Газель» развернулась на пятачке перед приёмным покоем и выехала за ворота. В боковом окне сидела Валентина Ивановна и махала ему рукой в вязаной перчатке, пока машина не свернула к трассе.
Андрей стоял и махал ей в ответ.
