Она не опустила взгляд. «Только что закончили университет. Опыта ноль. Почему я должен вас взять?» «Потому что я лучший выпускник факультета за последние десять лет», — спокойно ответила она. Он усмехнулся и взял её резюме. Когда он дочитал до последней строчки — он медленно поднял взгляд.....Дверь приемной открылась без стука, и Раиса подняла глаза от монитора.
На пороге стояла девушка в простом светлом платье, с тонкой пластиковой папкой в руках. Ни деловой сумки, ни дорогого портфеля, ни уверенной улыбки человека, который знает правила таких кабинетов. Она вошла так спокойно, будто не замечала ни блеска пола, ни тяжелой двери с матовым стеклом, ни оценивающего взгляда секретаря.
— Вы на собеседование?
— Да. Олеся Кравец. На вакансию младшего аналитика.
Голос у нее был ровный. Не робкий, не дерзкий — почти опасно спокойный. Раиса еще раз посмотрела на ее платье, на папку, на собранные без укладки волосы и скрылась за дверью кабинета.
Тарас Савчук принял ее не сразу. Он стоял у окна, спиной к входу, будто специально заставляя ждать не девушку, а сам воздух в комнате. Когда повернулся, его взгляд прошелся по ней холодно и точно, как по документу с подозрительной цифрой.
— Вы действительно пришли на собеседование в таком виде?
Олеся не опустила глаз.
— Да.
Он усмехнулся едва заметно, сел за стол и потребовал резюме. Бумага легла перед ним тихо, но в кабинете от этого стало напряженнее. Савчук читал медленно, без единого лишнего движения, а Раиса за спиной Олеси почти перестала шуршать блокнотом.
— Окончили университет в этом году. Опыта работы нет.
— Была стажировка.
— Стажировка не равна работе.
Он поднял взгляд поверх листа, уже с явным раздражением.
— Почему я должен принять именно вас?
Олеся ответила так спокойно, что даже секретарь замерла:
— Потому что я лучшая выпускница факультета за последние десять лет.
Савчук усмехнулся, будто услышал самую удобную для разоблачения фразу. Он снова взял резюме, начал читать внимательнее, строка за строкой. Лист перевернулся. Потом еще один.
На последней строчке его пальцы вдруг застыли. Он смотрел на нее слишком долго.
Затем медленно поднял взгляд на Олесю…
— Раиса, спасибо, — сказал он, не поворачивая головы.
Секретарь вышла. Дверь закрылась мягко, с дорогим щелчком. Савчук положил резюме перед собой и разгладил лист ладонью, хотя лист и так был ровный.
— Прочитайте нижнюю строчку вслух.
— «Дипломная работа: „Оценка стоимости проблемного производственного актива на примере комбината „Зарянка““. Рекомендована к публикации в сборнике кафедры».
— Кто дал вам тему?
— Я сама.
— Почему именно «Зарянка»?
— Потому что про неё ничего не понятно, — сказала Олеся. — Отчётность есть, а смысла в ней нет. Выручка падает третий год, а основные средства не списывают. Мне было интересно, сколько такое может стоить, если кто-нибудь всё-таки решит купить.
Савчук откинулся на спинку кресла.
— Откуда данные?
— Годовая отчётность за пять лет, картотека арбитражных дел, публикации в отраслевом журнале, два объявления о продаже вспомогательных активов. И я два раза ездила в Заречное.
— Зачем?
— Стояла у проходной. Считала машины с сырьём за смену. По документам загрузка шестьдесят процентов, по машинам — около тридцати пяти.
Он молчал секунд десять. В кабинете было слышно, как в приёмной Раиса открыла бутылку воды.
— Какую цифру вы получили?
— От семисот до семисот сорока. С оговорками по земле.
Савчук перевернул телефон экраном вниз, хотя тот и так лежал экраном вниз.
— Где эта работа сейчас?
— В электронном репозитории университета, доступ открытый. И в сборнике, он уходит в печать пятнадцатого сентября.
— Кто ещё её читал?
— Рецензент, комиссия, научный руководитель. Человек шесть.
— Шесть человек и весь интернет, — сказал он.
Олеся не ответила. Она стояла всё так же ровно, только пальцы на папке чуть сдвинулись.
— Садитесь уже, — сказал Савчук. — Вакансия младшего аналитика — сорок пять. Я даю семьдесят, испытательный три месяца. Выход в понедельник.
— Хорошо.
— Не спешите. Есть условия. Вы подписываете соглашение о конфиденциальности, оно у нас жёсткое, его читают юристы, а не я. И вы закрываете доступ к своей работе. Из сборника её надо отозвать.
— Отозвать.
— Да.
— Меня берут из-за диплома или из-за того, что в нём написано?
— Из-за того и другого, — сказал он спокойно. — Вам это мешает?
Она смотрела на подоконник, где стояла бутылка воды без газа и стакан, из которого никто не пил.
— Вы покупаете «Зарянку», — сказала Олеся.
— Я вам этого не говорил.
— Вы спросили, где работа сейчас, раньше, чем спросили про мой средний балл.
Савчук усмехнулся — второй раз за встречу, но уже иначе.
— Понедельник, девять. Раиса даст пропуск.
Она вышла в приёмную, взяла бланк, расписалась там, где показали, и спустилась вниз. На улице было жарко, асфальт пах пылью и поливальной машиной. Олеся дошла до сквера у бизнес-центра, села на бортик клумбы и набрала Демина.
— Ну? Взяли? — Виталий Петрович всегда брал трубку сразу, будто держал телефон в руке.
— Взяли. Семьдесят.
— Прилично для старта. — Он пожевал что-то. — Я тебе чего звонил вчера: кафедра готова дать тебе полставки ассистента с сентября. Двадцать три тысячи, зато аспирантура и сборник каждый год. Совмещать можно.
— Виталий Петрович, статью надо снять.
Пауза была короткой.
— Не понял.
— Из сборника. И из репозитория закрыть доступ.
— Ты сейчас шутишь?
— Нет.
— Олеся. — Он говорил тихо, а это было хуже, чем когда он кричал на защите. — Работу отрецензировали. Я её на кафедре два часа защищал, мне сказали — слишком практическая, не научная. Я сказал: вот именно, наконец-то. Сборник идёт в печать через два месяца, у меня там три статьи и все три никому не нужны, а твоя — нужна.
— Я знаю.
— Ты понимаешь, что это значит для тебя? У тебя не будет ни одной публикации. Ты придёшь через три года куда угодно, и на тебе будет написано: девочка без имени.
— На мне будет написано: аналитик, который закрыл сделку на семьсот миллионов.
— Или не закрыл, — сказал Демин. — И тогда на тебе не будет написано ничего.
Она молчала. Мимо прошла женщина с коляской, колесо стучало по плитке.
— Кто попросил? — спросил он.
— Не могу сказать.
— Значит, уже подписала.
— Ещё нет.
— Но снимешь.
— Сниму.
Он положил трубку, не попрощавшись. Заявление в библиотеку она написала на следующий день, от руки, в двух экземплярах, как объяснила женщина в очках на первом этаже корпуса: «прошу ограничить доступ к тексту квалификационной работы по требованию правообладателя данных». Правообладателем данных никто не был, данные были открытые, но женщина сказала, что так пишут все, и поставила штамп.
В понедельник ей выдали пропуск, ноутбук и стол у окна, в углу, где батарея. Аналитический отдел — четыре человека и Марина Липская, руководитель, тридцать восемь лет, кружка с надписью «Начальник всегда прав», которую она сама же и стеснялась.
— Кравец? — Липская посмотрела на неё поверх монитора. — Ты откуда взялась вообще?
— С собеседования.
— С собеседования у Савчука. Минуя меня.
— Я не знала, что минуя вас.
— Теперь знаешь. — Липская вернулась к экрану. — Возьми у Кости реестр контрагентов, сверь с выпиской. Там четыре тысячи строк, за неделю управишься.
Она управилась за три дня и нашла в чужой таблице сорок две строки, где один и тот же контрагент был записан по-разному, и одну, где сумма стояла с лишним нулём. Костя, парень лет тридцати в наушниках, сказал «ну молодец», а после обеда перестал отвечать на её вопросы в чате.
Жила Олеся в комнате на Полевой, в двушке у Тамары Ильиничны, двенадцать тысяч и своя полка в холодильнике. После первого аванса она купила две блузки на распродаже и туфли на низком каблуке, потому что в платье ходить в офис второй месяц было уже неприлично, а денег на нормальный костюм всё равно не хватало. Мать звонила по средам, спрашивала, кормят ли на работе, и рассказывала про аптеку, где опять поменяли заведующую. Про «Зарянку» Олеся не говорила никому, даже матери, — отчасти из-за бумаги, которую подписала, отчасти потому, что сказать было нечего: месяц она сверяла реестры.
В середине августа Раиса позвонила ей на внутренний.
— Кравец, зайдите.
В кабинете, кроме Савчука, сидел Полищук — второй совладелец, крупный, в рубашке с расстёгнутым воротом, с телефоном в руке.
— Это она? — спросил Полищук.
— Это она, — сказал Савчук. — Олеся, вам открывают папку по «Зарянке». Всё, что собрали за восемь месяцев: аудит, техаудит, юристы, банк. Мне нужно второе мнение. Отдельно от отдела.
— Тарас, — сказал Полищук, — ты серьёзно?
— Срок — десять дней, — продолжил Савчук. — Пишете, что видите. Красиво писать не надо.
Липская узнала об этом через час и пришла к её столу.
— Второе мнение, — сказала она. — Второе — это к первому. Первое писала я. Четыре месяца.
— Я не просила.
— Я знаю, что не просила. — Липская постояла, поправила стул, который никто не двигал. — Папку смотри с моего доступа тоже, там половина файлов без последней версии. И не сиди до ночи, охрана записывает.
Олеся сидела до ночи. Охрана записывала.
Поручительство она нашла на шестой день, и не в документах комбината, а в сноске к аудиторскому заключению позапрошлого года — там, где перечислялись «условные обязательства». Одна строка: договор поручительства «Зарянки» по кредиту связанной компании «Зарянка-Агро», двести сорок миллионов, срок — до две тысячи двадцать восьмого. В свежем заключении этой сноски не было. В юридической части папки договора тоже не было. Зато в картотеке нашлось дело, где банк судился с «Зарянка-Агро» по другому траншу, и в мотивировочной части мимоходом упоминалось, что обеспечение по основному кредиту сохраняется.
Земля была вторым. Два цеха, литейный и упаковочный, стояли на участках, которые комбинату не принадлежали, — аренда у города, до мая следующего года, с правом продления по решению профильной комиссии. В папке лежало письмо от заместителя мэра о том, что «оснований для отказа не усматривается». Письмо было не обещанием, а вежливостью, и дата на нём стояла двухлетней давности.
Она положила отчёт Липской на стол в четверг утром. Девять страниц. Липская прочитала, не притрагиваясь к кружке.
— Ты понимаешь, что ты тут написала?
— Да.
— Ты написала, что мой отдел четыре месяца не видел поручительства на двести сорок миллионов.
— Я написала, что его нет в переданных документах.
— Это одно и то же, когда читает Полищук. — Липская встала, подошла к окну, вернулась. — Смягчи. Не «цена завышена на сто шестьдесят», а «выявлены обстоятельства, требующие дополнительной проверки». Смысл тот же, а голов меньше.
— Смысл не тот же. «Требуют проверки» — это когда есть время. Подписание через месяц.
— Кравец.
— Марина Витальевна, если я так напишу, они заплатят восемьсот восемьдесят.
Липская молчала долго. У неё на мониторе висел стикер с цифрами платежа по ипотеке, Олеся видела его каждый раз, когда подходила.
— Хорошо, — сказала Липская наконец. — Не смягчай. Но отчёт уйдёт за моей подписью, ты — исполнитель. И к Савчуку с ним пойду я.
— Почему?
— Потому что тебе двадцать два, и ты через месяц будешь искать работу, а я останусь без отдела. Так хотя бы один из двух вариантов останется.
Совещание собрали двадцать восьмого августа. Полищук прочитал первые две страницы и бросил папку на стол.
— Задаток двадцать миллионов. Невозвратный. Банк одобрил кредит под конкретную цифру и конкретный срок, в октябре всё переутверждать заново. Литвин ждал нас восемь месяцев, я к нему ездил шесть раз. И теперь я приду и скажу: извини, Богдан, у нас девочка посчитала?
— Не девочка, — сказала Липская. — Отдел.
— Отдел четыре месяца писал, что всё чисто.
— Отдел писал по документам, которые нам дали, — сказала Олеся.
Полищук повернулся к ней всем корпусом.
— Вы месяц в компании.
— Поручительство висит с двадцать третьего года. Если «Зарянка-Агро» не платит, банк идёт к поручителю. Поручителем через месяц будем мы.
— Литвин переоформит.
— Тогда пусть переоформит до подписания, а не после.
Савчук всё это время листал отчёт с конца, как читают неинтересную книгу. Потом закрыл.
— Едем в Заречное, — сказал он. — В четверг. Игнат, договорись.
— Тарас.
— Если сорвём, потеряем двадцать. Если не сорвём и не проверим — сто шестьдесят. — Он посмотрел на Олесю. — Кравец, вы едете. И имейте в виду: если Литвин встанет и уйдёт, это будет ваш первый рабочий результат.
Ехали три с половиной часа, Полищук впереди с водителем, Савчук и Олеся сзади, каждый со своими бумагами. На въезде в Заречное стояла стела с обломанной буквой. Кабинет у Литвина был на втором этаже заводоуправления, с деревянными панелями семидесятых и новым кондиционером, который гудел. Сам Литвин, лет шестидесяти, в свитере несмотря на жару, выставил на стол тарелку с яблоками.
— Свои. Прошлогодние уже кончились, эти ранние, кислые.
Первый час говорили ни о чём: про дорогу, про газ, про то, как в прошлом году горел склад у соседей. Потом Полищук начал про сроки, Литвин — про то, что у него есть второй покупатель, хотя все за столом понимали, что второго покупателя нет, а если и есть, то он позвонит в ноябре.
— Богдан Сергеевич, — сказал Савчук, — скажите вы, — и кивнул Олесе.
Литвин посмотрел на неё впервые за час.
— Три пункта, — сказала Олеся. — Первое: поручительство по кредиту «Зарянка-Агро», двести сорок. В переданных нам документах его нет, в аудите позапрошлого года есть. Второе: участки под литейным и упаковочным в аренде до мая, письмо заммэра от двадцать четвёртого года ничего не гарантирует. Третье: загрузка. По вашим данным шестьдесят процентов, по факту — тридцать пять.
— По какому факту? — спросил Литвин.
— Я считала машины у проходной. В апреле и в мае. Два раза по полной смене.
В кабинете стало тихо, только кондиционер. Литвин взял яблоко, покрутил, положил обратно.
— Витя, — сказал он куда-то в сторону двери. — Витя, зайди.
Витя, финансовый директор, зашёл и стоял у стены минут двадцать, пока Литвин задавал ему вопросы, на которые тот отвечал всё короче. Потом Литвин попросил всех выйти, кроме Савчука. Олеся с Полищуком спустились во двор и полчаса стояли у машины. Полищук курил и молчал, потом сказал:
— Если он сейчас откажется, я тебя не съем. Я тебя просто больше не увижу.
Литвин не отказался. Подписали двадцать шестого сентября: семьсот вместо восьмисот восьмидесяти, поручительство «Зарянка» снимала с себя до сделки — это стало отлагательным условием, юристы просидели над ним две недели, — и шестьдесят миллионов от цены Литвин оставил на счёте эскроу на год, под земельный вопрос. Первого октября Олесе пришла премия двести тысяч. Таких денег у неё никогда не было. Она перевела матери пятьдесят, купила пальто и впервые за три месяца поехала домой на выходные.
Пятнадцатого сентября сборник кафедры ушёл в печать без её статьи. Она вспомнила об этом только двадцатого.
В октябре её позвал к себе Полищук — не в переговорную, а в кабинет, и сам налил ей воды.
— Олеся, я тогда погорячился. Ты не обижайся, у меня характер. — Он сел на край стола. — Слушай, а не хочешь работать напрямую со мной? Без отдела, без Липской. Я сейчас разворачиваю направление, мне нужен свой человек, который считает.
— Я в отделе.
— Отдел — это Марина, а Марина — это Тарас.
— Я подумаю, — сказала Олеся, и больше он к этому не возвращался, только здоровался в лифте подчёркнуто громко.
На встрече с банком Савчук сказал: «наши аналитики отработали объект». Он говорил это ровно, не пряча глаза, и в протоколе так и записали — аналитическая служба. Через день Олеся зашла к нему подписывать перевод на ведущего аналитика, сто десять.
— Сделка закрыта, — сказала она, когда он расписался. — Статью можно вернуть? Декабрьский выпуск ещё формируют.
Савчук закрыл колпачок ручки.
— Нет.
— Почему? Всё, что там есть, есть в открытых источниках.
— В открытых источниках есть цифры. В вашей работе есть метод, которым вы из этих цифр получаете семьсот. — Он положил ручку. — Через полгода я буду смотреть элеватор в Белогорье. Через год — ещё что-нибудь. Мне не нужно, чтобы продавец заранее знал, как я считаю. И Литвину не нужно читать, что его дожали по работе студентки, которая стояла у его проходной.
— Я не студентка.
— Уже нет. — Он посмотрел на неё дольше, чем требовалось. — Я звонил на кафедру в июле. Про десять лет — преувеличение.
— Средний балл четыре и девяносто шесть, две олимпиады. Выше за десять лет не было. Я смотрела в деканате перед тем, как это сказать.
— Ладно, — сказал Савчук. — Значит, не преувеличение.
Демин позвонил сам, в конце октября, будто и не было трёх месяцев молчания.
— Я тут подумал, — сказал он без «здравствуй». — Можно поставить в декабрьский под другим названием. «Методика оценки проблемного актива», без кейса, данные условные. Формально — другая работа.
— Без кейса.
— Ну да. Цифры заменим на условные единицы.
Олеся стояла на кухне у Тамары Ильиничны, чайник кипел уже минуту, она его не выключала.
— Виталий Петрович, без кейса это никому не нужно.
— Это твоя фраза или твоего директора?
— Моя. Вы сами мне её говорили на четвёртом курсе.
Он засопел в трубку.
— Значит, не будет у тебя публикации.
— Не будет.
— Жаль. Ты была лучшая за десять лет.
— Была, — сказала Олеся.
Она выключила чайник и минут пять стояла, глядя, как с крышки сходит пар. Потом вымыла кружку, хотя из неё ещё не пила.
В начале ноября Савчук вызвал её и Липскую вместе. На столе лежала тонкая папка — элеватор в Белогорье, предварительные документы, срок на предварительное заключение — три недели.
— Кравец ведёт, Марина курирует, — сказал он. — Быстро и без сюрпризов.
— Быстро — да, — сказала Олеся. — Без сюрпризов не обещаю.
— Я заметил.
— Тарас Игоревич, у меня условие.
Липская чуть повернула голову.
— Слушаю, — сказал Савчук.
— Заключение уходит за моей подписью. Если кто-то — вы, Игнат Романович, юристы, кто угодно — меняет вывод, правка приходит мне письменно, и я либо соглашаюсь, либо пишу отдельное мнение, и оно идёт вместе с отчётом.
— Отдельное мнение к инвесткомитету.
— Да.
— А если я просто не понесу его на комитет?
— Тогда оно всё равно будет лежать зарегистрированным.
Савчук помолчал. Полищук в этот момент как раз проходил через приёмную, было слышно, как он смеётся в телефон.
— Подпись — да, — сказал Савчук. — Письменные правки — да. Отдельное мнение — вместе с отчётом, но без рассылки по комитету, отдаёте лично мне.
— Тогда с отметкой о вручении.
— Господи, — сказал он. — Хорошо. Напишите служебную, как вы это себе представляете, и отдайте Раисе, пусть зарегистрирует.
Служебную она написала в тот же день, на полстраницы, без единого прилагательного. Раиса прочитала её от начала до конца, что делала не со всеми бумагами, поставила штамп, вписала номер и дату и сказала:
— Первый раз кто-то в этой конторе просит регистрировать собственные бумаги.
— Мне так спокойнее.
Олеся посмотрела на входящий — тысяча сто сорок семь, шестое ноября — забрала свой экземпляр и пошла к себе смотреть элеватор.
