Но то, что он сделал потом, заставило всех вокруг остановиться Старая женщина сидела на холодном тротуаре, крепко повязав вокруг головы выцветший платок.
Она никому не мешала.
Она просто молча сидела у стены, держа в руках маленький пластиковый стаканчик, внутри которого лежало несколько монет и сложенных купюр. Её руки были тонкими и дрожащими, и каждый раз, когда кто-то проходил мимо, она опускала глаза, словно ей было стыдно за само своё существование.
Большинство людей её игнорировали.
Кто-то обходил её стороной. Кто-то отводил взгляд.
Но затем прямо перед ней остановилась хорошо одетая женщина в дорогих туфлях.
Старушка медленно подняла голову.
— Пожалуйста… помогите хоть немного, — прошептала она.
Женщина посмотрела на неё свысока и холодно рассмеялась.
— Вы повсюду, — сказала она. — Вам совсем не стыдно?
Губы старушки задрожали, но она ничего не ответила. Она лишь крепче прижала стаканчик к груди, словно это было единственное, что у неё осталось в этом мире.
Это ещё сильнее разозлило женщину.
Люди вокруг начали смотреть, но никто не подошёл.
А затем, совершенно неожиданно, женщина подняла ногу и ударила по стаканчику, который держала старушка.
Монеты рассыпались по тротуару. Сложенные купюры подхватил ветер, и они разлетелись по грязной улице.
Старушка от неожиданности вскрикнула и упала на колени, пытаясь дрожащими пальцами собрать деньги. Слёзы текли по её морщинистому лицу, пока люди молча наблюдали за ней.
— Пожалуйста, — тихо плакала она. — Это всё, что у меня есть…
Жестокая женщина улыбнулась.
Но в тот момент, когда она развернулась, чтобы уйти, у тротуара остановился роскошный чёрный автомобиль.
Дверь открылась.
Из машины вышел высокий мужчина в дорогом тёмном костюме.
И когда он увидел старушку, плачущую на земле, выражение его лица полностью изменилось.
Улица замолчала.
Даже те, кто до этого делал вид, что ничего не замечает, вдруг остановились.
Жестокая женщина скрестила руки и сказала:
— Что? Она загородила тротуар.
Мужчина подошёл ближе.
Его голос был спокойным, но в глазах горел гнев. — Нет, — сказал он. — Она просила о помощи.
Богатый мужчина опустился на колени рядом со старушкой прямо в своём дорогом костюме, посреди грязного тротуара.
Он начал собирать монеты одну за другой.
Затем подобрал сложенные купюры у края тротуара, стряхнул с них пыль и осторожно сложил всё обратно в стаканчик.
Старушка смотрела на него сквозь слёзы.
— Почему вы мне помогаете? — прошептала она.
Мужчина долго смотрел на неё.
А затем он сказал то, от чего вся улица застыла..
— Как вас зовут?
Старушка не сразу поняла вопрос. Она держала в руках стаканчик, из которого он только что собрал её деньги, и смотрела на него снизу вверх.
— Нина Сергеевна.
— Полностью.
— Тарасова. Нина Сергеевна.
Он поднялся, отряхнул колени. На брюках остались два серых пятна, и он даже не посмотрел на них.
— Нина Сергеевна, вставайте, — сказал он. — Поедем оформлять вас на работу.
Кто-то за спиной коротко засмеялся, будто решил, что это шутка, и сразу замолчал. Девушка у входа в аптеку держала телефон на уровне груди и снимала, стараясь делать вид, что пишет сообщение.
Женщина в дорогих туфлях скрестила руки.
— На какую работу? Ей сто лет.
— Семьдесят четыре, — обиженно сказала старушка.
Больше он этой женщине ничего не сказал. Он просто повернулся к ней спиной, и это оказалось хуже любых слов.
Звали его Андрей Ильич Соболев. Ему было сорок девять, у него была оптовая фирма отделочных материалов, три склада и сорок с чем-то человек в штате. В тот день он возвращался с переговоров, которые провалились, и сидел в машине злой, и водитель уже пятнадцать минут стоял на Крылова, потому что впереди меняли трубу.
Он потом сам не мог толком объяснить, почему вышел.
Нина Сергеевна вставать не хотела.
— Я грязная, — сказала она. — У вас сиденья.
— Сиденья кожаные, — сказал Андрей Ильич. — Их моют.
— У меня сумка там, за углом. Я без сумки не поеду.
Сумку принесли — клетчатая, из тех, с какими ездят на рынок, перетянутая бельевой верёвкой. Внутри было одеяло, кружка, тапочки и пакет с лекарствами.
— И Валю подождать надо, — сказала она уже в машине. — Она в семь придёт. Она будет искать.
— Позвоните ей.
— Чем?
Он молча дал ей свой телефон. Номера Валиного она не знала.
Они заехали в столовую на Плехановской, ту, где раздача и подносы. Нина Сергеевна взяла солянку, а он взял себе кофе и сел напротив. Она ела медленно и аккуратно, а второй кусок хлеба завернула в салфетку и убрала в карман, думая, что он не видит.
— Нина Сергеевна, документы у вас есть?
Она сразу опустила глаза, ровно так же, как на тротуаре.
— Потерялись.
— Как потерялись?
— Ну как. При переезде.
Историю он вытягивал из неё минут сорок, кусками, и она всё время сворачивала в сторону: то про то, что в столовой раньше компот был вкуснее, то про соседку, которая умерла в марте.
Двушка была на Кольцовской. Сын Витя сказал, что надо переоформить на него, потому что иначе отберут за долги, а он потом всё вернёт. Она подписала. Потом квартиру продали. Потом Витя уехал в Москву и не звонил четыре года. Паспорт пропал где-то между съёмной комнатой на Машмете и общежитием, куда её пустили пожить на два месяца.
— А пенсия?
— Так не платят.
— Почему не платят?
— Я не ходила.
— Куда не ходили?
— Никуда, — сказала она и посмотрела в тарелку.
Утром он привёл её в офис к десяти.
Людмила Петровна из отдела кадров работала с ним двенадцать лет и умела не показывать лицом ничего.
— Андрей Ильич, я не могу её оформить.
— Почему?
— Паспорта нет. СНИЛС нет. Трудовой нет. Возраст семьдесят четыре. Должность какая?
— Уборщица.
— У нас уборщицы по договору с клининговой компанией. И там надо четыре этажа за смену. Вы на её руки посмотрите.
Нина Сергеевна сидела в коридоре на стуле у кулера, положив сумку на колени, и сидела так, будто в любую минуту её попросят выйти.
Пришёл Роман, юрист. Выслушал, покивал и сказал то, что Андрей Ильич и сам уже понимал.
— Сначала паспорт. Без паспорта её нет. Заявление об утрате, фотографии, госпошлина триста рублей, дальше устанавливают личность. Это не десять дней, это месяц, а с учётом того, что ни одного документа на руках, может и дольше. Запросы в архив, по месту рождения, по прежней регистрации.
— И что, всё это время она где?
— Это уже не ко мне вопрос.
Костя, партнёр, вошёл без стука с телефоном в руке.
— Ты видел? Триста тысяч просмотров. В «Черноземье-онлайн» перепостили. Слушай, надо отснять продолжение. Приезд на склад, спецодежда, чай, ты ей руку жмёшь. Это же готовая реклама, это бесплатно вообще.
— Костя.
— Что «Костя»? Мы в декабре тендер проигрываем, у нас репутация никакая после той истории с гипсокартоном.
— Костя, выйди.
Он вышел. Через час на странице фирмы всё-таки появился ролик с подписью «Мы не проходим мимо». Андрей Ильич позвонил ему, и через двадцать минут ролик исчез, но к тому времени его успели скопировать в четыре паблика.
Дома Ирина уже всё видела. Ей прислали три раза — сестра, подруга и мастер по маникюру.
— Ты там красиво стоял на коленях.
— Ир.
— Я серьёзно говорю. Красиво. — Она домывала сковородку, и мыла её дольше, чем нужно. — А дальше что? Ты понимаешь, что ты при камерах человеку работу пообещал?
— Понимаю.
— Ты её пропишешь?
— Никто никого не прописывает.
— Андрей. Ей паспорт надо делать. Где адрес возьмёшь? В нашей квартире? В той, которую мы сдаём? Ты знаешь, что потом бывает. У Жени на работе прописали одну такую, потом два года через суд.
— Она не такая.
— Ты её видел один день.
Катя, дочь, сидела на подоконнике с телефоном и жевала печенье.
— Пап, тебя в комментариях мужиком называют.
— Это прекрасно.
— А тётку эту нашли уже. Марина Владимировна, администратор в салоне «Астра», это в том же доме, на первом этаже. Ей отзывов навалили, у них рейтинг с четырёх девяти до двух и семи упал.
Андрей Ильич поставил чашку.
— Кто нашёл?
— Люди, — сказала Катя и пожала плечами.
Нину Сергеевну он в первую же ночь отвёз обратно — она сама попросила. Жила она на Никольской, в частном секторе, у Тамары Ивановны, за шесть тысяч в месяц. Комната на двоих с Валей, печка, вода в колонке через два дома.
В субботу он повёз её покупать обувь. Её ботинки были зашиты капроновой ниткой поперёк подошвы.
В магазине она встала у входа и дальше не пошла.
— Тут дорого.
— Тридцать восьмой?
— Тридцать седьмой. У меня нога села.
Она выбрала самые дешёвые, серые, из тех, что стоят у кассы на распродаже, и когда он взял другие, зимние, с мехом, она сказала громко, на весь зал:
— Не надо! Я не просила!
Продавщица посмотрела на них так, как смотрят на людей, от которых ждут скандала.
В машине Нина Сергеевна долго молчала, потом сказала:
— Вы не думайте, я отдам.
— С чего?
— С пенсии, — сказала она. — Когда будет.
Марина пришла к нему сама, через полторы недели.
Она стояла у проходной склада в том же самом пальто, и Андрей Ильич сразу понял, что пальто она носит уже лет пять, просто оно хорошее.
— Я на пять минут.
Они сели в переговорной. Она положила руки на стол и потом убрала их на колени.
— Меня уволили.
— Я не увольнял.
— Я знаю. — Она помолчала. — Мне звонят с незнакомых номеров. Ночью тоже. Мать в Мичуринске посмотрела, звонила, плакала, спрашивала, что я наделала. Ей семьдесят восемь, она не понимает, что такое интернет, ей соседка показала.
— Что вы от меня хотите?
— Напишите там у себя, что достаточно. Вас слушают.
Он смотрел на неё и ничего не чувствовал, кроме усталости.
— Вы ей ногой по рукам ударили.
— По стаканчику.
— По рукам.
Она резко выдохнула.
— Я не знаю, почему я это сделала, — сказала она. — Я думала, скажу и пойду. Я сама не поняла, как нога поднялась. Мне в тот день сказали, что салон с первого числа закрывают и чтобы я искала место. И я шла и увидела её.
— И при чём тут она?
— Ни при чём. — Она замолчала и потом заговорила быстрее, злее. — Только вы её один раз видели, а я их каждый день видела два года. Я подавала. Я по пятьдесят рублей давала, у меня в кармане мелочь специально лежала. А потом я в семь вечера вышла и увидела, как за ними «Ларгус» приезжает. Белый, с вмятиной на двери. Они в него садятся, все четверо, и мужик их увозит. И деньги ему отдают.
Андрей Ильич не ответил.
— Вы проверьте, — сказала Марина, вставая. — Проверить-то просто.
Он проверил.
Не сразу — три дня ходил с этим, потом попросил водителя Серёгу постоять на Крылова в восемь утра.
Белый «Ларгус» приехал в восемь двенадцать.
Вечером он поехал на Никольскую. Нина Сергеевна чистила картошку на клеёнке, застеленной газетой.
— Кто такой Гена?
Она не подняла головы.
— Гена возит.
— Сколько вы ему отдаёте?
— Он бензин заливает.
— Нина Сергеевна.
— Триста рублей, — сказала она. — Когда день хороший, пятьсот. Он чай привозит в термосе. И место за мной держит, там у стены сухо, и ветра нет. Вы думаете, там просто так сесть можно?
Она наконец посмотрела на него, и в глазах у неё было не раскаяние, а раздражение, как у человека, которому лезут в его дела.
— Вы те деньги, что с земли собирали, тоже, значит, ему.
— Ну а как.
Он вышел во двор и стоял там минут десять. Потом вернулся.
— Я вам не судья, — сказал он. — Но я в эту схему больше ни копейки не вложу. Я делаю документы. Я плачу Тамаре Ивановне за комнату. Деньги вам на руки давать не буду.
— Я и не прошу.
— Просите.
— Я не прошу! — крикнула она вдруг так, что из соседней комнаты выглянула Валя.
Потом села и сказала тихо:
— Я двадцать два года на комбинате отработала. В третью смену. Я не побираться училась.
С паспортом вышло дольше, чем говорил Роман.
Сначала не нашли форму номер один — там, где она получала паспорт в восемьдесят втором, уже давно не отделение, а магазин, и архив уехал. Потом выяснилось, что фамилия в одном документе записана через «о». Роман ездил сам два раза, злился и говорил, что у него договоры горят.
Тамара Ивановна сначала отказалась делать временную регистрацию наотрез.
— Мне налоговая не нужна. Мне участковый не нужен.
Сошлись на том, что Андрей Ильич платит за комнату на год вперёд и оформляет на Тамару Ивановну самозанятость, а Роман ей всё заполняет. Она согласилась не сразу, а через неделю, и то после того, как с ней поговорила её дочь.
СНИЛС нашёлся в базе за один день. Номер у человека один на всю жизнь, его не теряют.
Виктор приехал в конце ноября.
Он позвонил в фирму, представился сыном и сказал, что искал мать четыре года. Голос был трезвый, вежливый, немного обиженный.
Они встретились в кафе у вокзала. Виктору был пятьдесят один год, куртка на нём была новая, а ботинки старые.
— Я вам очень благодарен, — сказал он. — Правда. Я работал в Москве, я деньги высылал.
— Куда?
— На тот адрес.
— Там квартиры нет уже пять лет.
Виктор помешал сахар.
— Слушайте, давайте без этого. Я сын. Я сам всё оформлю, мне юристы не нужны. Вы только скажите, где она.
— Она вам сама скажет, если захочет.
— Вы её у меня прячете, что ли?
— Я её никуда не прячу. Она взрослый человек.
Виктор откинулся на стуле и посмотрел на него внимательно, уже без вежливости.
— Ясно. Видео, там, всё это. Понятно.
Через два дня Нина Сергеевна позвонила с телефона Тамары Ивановны и сказала, что Витя приезжал.
— Он адрес узнал, — сказала она, и в голосе у неё было что-то такое, чего Андрей Ильич сначала не разобрал, а потом понял: она была довольна.
— Нина Сергеевна.
— Он с тортом пришёл. С «Птичьим молоком».
Паспорт ей выдали шестнадцатого декабря.
Она держала его двумя руками, как держала тогда стаканчик, и Роман сфотографировал её на свой телефон, и она попросила фотографию не выкладывать никуда.
В феврале восстановили выплату пенсии. Выплату приостановили ещё три года назад, когда она полгода подряд не приходила за деньгами на почту. Оказалось, что стаж подтвердился почти весь, кроме девяносто третьего и девяносто четвёртого, когда она торговала на Северном рынке и ей никто ничего не начислял.
Получилось четырнадцать тысяч двести.
Она позвонила ему в пятницу вечером, он ехал по объездной.
— Андрей Ильич, пришло.
— Поздравляю.
— Вы мне скажите, сколько я вам должна за комнату. Я буду по частям.
— Ничего не должны.
— Так нельзя.
— Можно.
Она помолчала в трубке.
— Я Вите пять тысяч дала, — сказала она. — Вы не ругайтесь. Ему на билет.
Андрей Ильич ехал и смотрел на дорогу.
Он представил, как скажет ей всё, что думает про Витю, про квартиру на Кольцовской, про торт, и понял, что она это слышала уже сто раз от Вали, от Тамары Ивановны и, наверное, сама себе говорила ночью.
— Это ваши деньги, — сказал он.
— Мои, — согласилась она с облегчением. И тут же, как будто только этого и ждала: — Андрей Ильич, а Вале так же можно сделать?
— Какой Вале?
— С которой я живу. У неё паспорт есть, а пенсию не оформляли никогда, она всю жизнь по частникам работала. Ей шестьдесят девять.
Он свернул на заправку, остановился и заглушил мотор.
На работу он её так и не оформил. Ни уборщицей, ни кем. Людмила Петровна была права с самого начала.
В марте Нина Сергеевна всё-таки один раз съездила на Крылова — не сидеть, а отдать Гене пакет с вещами, которые ей были не нужны, и передать Валин привет. Она рассказала об этом сама, по телефону, и было слышно, что она ждёт, что он рассердится.
Он не рассердился.
— Записывайте телефон, — сказал он про Валю. — Людмила Петровна, с девяти до шести. Она подскажет, куда идти и что брать. Только звонить будете сами. И ходить сами. Я возить не буду.
— Так она глухая на одно ухо.
— Значит, погромче говорите.
Нина Сергеевна достала из кармана сложенную квитанцию за свет, послюнила карандаш и стала записывать номер на обороте, повторяя вслух каждую цифру.
