Папка ударилась о стол так, что стаканчик с остывшим чаем подскочил. Наталья отдёрнула руку от швабры. Мужчина в дорогом пальто даже не извинился — снял перчатку и указал на место для подписи.
— Родишь мне сына — озолочу. Операцию твоей матери оплачу уже завтра.
Наталья медленно прислонила швабру к стене. Максим Бондаренко знал всё: номер маминой палаты, диагноз, стоимость операции. Четыре миллиона двести тысяч. Он произнёс эту сумму спокойно, словно называл цену вещи, которую уже решил купить.
На столе лежал договор о суррогатном материнстве. Лучшие врачи, отдельная квартира, пятнадцать миллионов после родов. А дальше — передать ребёнка и больше никогда с ним не встречаться. За разглашение — штраф, вдвое превышающий обещанное вознаграждение.
Наталья задержала пальцы на краю страницы. Максим не торопил. Он уже объяснил, что произойдёт в случае отказа: через полгода ей придётся хоронить мать. Ни угрозы в голосе, ни сочувствия. Только холодный расчёт.
Позолоченную ручку она отложила. Достала из кармана халата свою, обгрызенную на конце, и поставила три подписи.
— Маме не говорить, откуда деньги. Скажем, благотворительный фонд.
Он положил договор в портфель. Всё было оговорено: деньги, обследования, роды и её исчезновение из жизни ребёнка. Наталья снова взялась за швабру, а миллионер направился к выходу.
Через одиннадцать месяцев в коридоре перинатального центра Максим уже не был похож на человека, который всё держит под контролем. В тишине попискивали мониторы. Акушер стянул перчатки, и Максим шагнул к нему, готовясь услышать о долгожданном сыне.
Но едва врач заговорил, миллионер застыл…
— Трое, — сказал акушер и потёр переносицу. — Один эмбрион разделился. Мальчик и две девочки.
Максим молчал секунды три.
— Мальчик какой?
— Двадцать один сто. Самый крупный из троих. Дышит сам. Девочки поменьше, обе в реанимации, но это обычное дело для тридцати трёх недель.
— А женщина?
— Кесарево прошло нормально. Отойдёт.
Максим кивнул, отошёл к окну и набрал номер. Игорь Львович взял трубку с первого гудка, он всегда брал с первого.
— В договоре «ребёнок» в единственном числе?
— В единственном.
— Родилось трое.
В трубке стало тихо. Потом юрист сказал, что приедет утром с бумагами.
Наталья очнулась к вечеру. Живот тянуло, во рту было сухо, а над ухом пищал насос капельницы. Ей сказали: трое, все живые, все в детской реанимации на втором этаже. Она попросила телефон и долго смотрела на чёрный экран, ничего не набирая.
На вторые сутки пришло молоко. Его пришло столько, что медсестра присвистнула. Наталья сцеживалась каждые три часа, подписывала бутылочки маркером — «Б-1», «Б-2», «Б-3», потому что имён у детей ещё не было, — и сама относила вниз, хотя могла отдать санитарке. Санитаркой она проработала шесть лет и знала, что чужое всегда донесут, но донесут не так.
Игорь Львович появился на четвёртый день. Сел на стул у стены, поставил портфель на колени и заговорил вежливо, как в банке.
— Наталья Андреевна, по договору Максим Петрович забирает сына. Всё остальное — пятнадцать миллионов, квартира на период восстановления — остаётся в силе, ни копейки не срезаем. Отдельно мы готовы компенсировать вам… скажем так, непредвиденное. Пятьсот тысяч.
— За что?
— За подписи. Вот здесь и здесь. Согласие на усыновление в отношении обеих девочек. У Максима Петровича есть семья, очень достойные люди, детей нет восемь лет, они возьмут обеих сразу, не станут разлучать. Это лучше, чем дом ребёнка. Вы же понимаете, что дом ребёнка — это реальный вариант.
Наталья смотрела на его портфель. Хороший портфель, мягкой кожи, с потёртым углом.
— Нет.
— Подумайте до пятницы.
— Не надо до пятницы.
Максим приехал сам через два дня. Он выглядел усталым и почему-то моложе, чем в тот раз у неё в подсобке. Сел не на стул, а на край подоконника.
— Вы их не потянете. Вы живёте с матерью после операции, у вас нет профессии, и вам тридцать четыре.
— Тридцать пять.
— Тем более. Двое недоношенных — это два года без сна и без денег. Пятнадцать миллионов кажутся большими, пока не начнутся врачи.
— У меня будет пятнадцать миллионов.
— Наталья. — Он сказал это ровно, без нажима. — Они вам даже не родные. Яйцеклетка донорская. Вы это подписывали, вам объясняли. Генетически вы им никто.
— Молоко у меня пришло на троих, — сказала Наталья.
Он посмотрел на неё так, будто она ответила не на тот вопрос. Так оно и было.
Петю — Максим назвал сына в честь отца — выписали через три недели. Наталья узнала об этом от медсестры из отделения, которая по привычке отчитывалась ей обо всех троих. Мальчика забрали в среду, в половине двенадцатого, приехали двое: мужчина и женщина в форменном платье, из агентства. Наталья в это время сидела в коридоре с бутылочками и слышала, как внизу хлопнула дверь лифта.
Девочек она забрала ещё через две недели. Одна была два четыреста, вторая — два двести пятьдесят. Их нельзя было отличить: одинаковые, из одного эмбриона, даже родинка на затылке у обеих на одном месте. Она назвала их Вера и Соня и первое время путала, пока не начала завязывать Соне на запястье красную нитку.
Деньги пришли на счёт в понедельник, все пятнадцать, одним платежом. В тот же вечер позвонил Игорь Львович и напомнил про пункт о неразглашении. Тридцать миллионов. Он произнёс это тем же вежливым голосом, что и «очень достойные люди».
Мать встретила их в прихожей съёмной квартиры. Она ещё ходила медленно и держалась за стены после операции и облучения, но в дверь вышла сама. Посмотрела на два свёртка. Потом на дочь.
— Наташа. Где третий?
Наталья не стала врать. Ей не хватило сил даже придумать первую фразу, поэтому она сказала всё как было: и про подсобку, и про папку, и про фонд, которого нет, и про четыре миллиона двести.
Людмила Сергеевна дослушала до конца, не перебив ни разу. Потом ушла в комнату и три дня разговаривала только по делу: подай, убери, не буди. На четвёртый день Наталья проснулась в шесть и услышала на кухне звяканье. Мать стерилизовала бутылочки в кастрюле, как делали в её молодости, потому что стерилизатору она не доверяла.
— Одного ты продала, — сказала она, не оборачиваясь.
— Продала.
— И я на эти деньги живу.
— Живёшь.
Больше они к этому не возвращались. Года через полтора мать один раз, ни с того ни с сего, за чисткой картошки сказала: «Он там сытый, я знаю» — и Наталья поняла, что мать думает о нём чаще, чем говорит.
Квартиру в Твери, двушку в панельном доме рядом с поликлиникой, она купила за шесть четыреста. Специально не в новостройке — ей нужны были лифт, работающий круглый год, и аптека во дворе. Потом взяла подержанный «Солярис» за семьсот, потому что таскать по автобусам двоих в двойной коляске оказалось невозможно. Права у неё были с двадцати лет, машины не было никогда.
Первый год прошёл так, что она его почти не запомнила. Помнила отдельными кусками: ночное кормление в четыре, когда одна засыпает на бутылке, а вторая только просыпается; массажистка Рита, которая приходила по вторникам и четвергам и говорила «у нас всё по возрасту, только по скорректированному»; невролог, который пугал, и второй невролог, который не пугал; очередь в детской поликлинике и женщина, спросившая, где папа. Наталья сказала: «Нет папы». Женщина понимающе покивала и стала рассказывать про своего бывшего.
В графе «отец» в обоих свидетельствах стоял прочерк.
Свидетельство на мальчика она подписывала в Москве, в ЗАГСе на Бутырской, в феврале. Оказалось, что записать Максима единственным родителем никто не согласился: закон на такие случаи не рассчитан, и клиника с её договорами тут не помогала. Матерью записали Наталью, а отцовство оформили совместным заявлением. Ей прислали билет на «Ласточку» и обратно, мать в тот день сидела с девочками с восьми утра.
Они с Максимом встретились у окошка. Он был с папкой и без пальто, в машине ждал водитель. Заполнили, расписались, сдали. Вся процедура заняла минут сорок вместе с очередью.
— Как он? — спросила Наталья уже на крыльце.
— Нормально. Ест, спит.
— Как назвали?
— Пётр. В честь моего отца.
Она кивнула. Хотела спросить ещё что-то и не спросила. Максим посмотрел на часы, потом на неё.
— Довезти до вокзала?
— Дойду.
Летом у Сони начались проблемы с глазами — последствие недоношенности, ретинопатия, которую не поймали вовремя в первый месяц. В Москве сделали лазер, потом ещё раз. Ездили пять раз за полгода, каждая поездка — деньги, бензин, сутки на ногах и мать, которая потом два дня отлёживалась. Соне выписали очки, крошечные, на резинке, и она сначала срывала их, а потом привыкла и стала в них спать.
Клиника была в двадцати минутах от офиса Бондаренко. Наталья один раз, сидя в коридоре и глядя на карту в телефоне, поймала себя на том, что смотрит на этот адрес. Потом закрыла карту.
К двум годам от пятнадцати миллионов осталось около четырёх с половиной. Она положила их на вклад и пошла работать сиделкой — сначала к одной бабушке после инсульта, три раза в неделю по четыре часа, потом к мужчине с БАС, к которому ездила уже каждый день. Платили хорошо, потому что она умела не только мыть и переворачивать, но и разговаривать. Этому за шесть лет в больнице учишься быстрее, чем всему остальному.
У Максима первый год тоже прошёл не так, как он рассчитывал. Он был готов к тому, что сын будет кричать, — к этому его подготовили все. Он не был готов к тому, что мальчик будет кричать именно тогда, когда Максим брал его на руки, и замолкать у Галины, няни с двадцатилетним стажем, которая держала его как-то боком. Максим вставал ночью, стоял у кроватки, смотрел, как тот сопит, и уходил к себе, чувствуя себя человеком, который пришёл в чужую квартиру и вовремя не ушёл.
Отца он привёз посмотреть на внука, когда Пете было четыре месяца. Пётр Андреевич после инсульта передвигался с ходунками и злился на весь мир. Внука он подержал минуты полторы.
— Мужик. Хорошо.
— Похож?
— На кого он в четыре месяца похож. — Отец отдал ребёнка няне и вытер руку о плед, машинально. — Ты мне лучше скажи, что с Кировским участком.
Через год Пётр Андреевич переписал свою долю не на Максима, а на племянника Кирилла — сына сестры, тридцати одного года, который восемь лет тянул на себе стройку. Максим приехал разговаривать.
— Я тебе внука привёз.
— Привёз. Спасибо. — Отец смотрел телевизор и звук не убавил. — Внуку два года. Мне семьдесят три. Кто будет подписывать в понедельник — внук?
— Ты же сам говорил…
— Я много чего говорил. Ты за наследником ходил или чтобы я тебе по голове погладил?
Максим уехал, не пообедав. По дороге он думал не про долю и не про Кирилла, а про то, что в перинатальном центре врач сказал «мальчик и две девочки», а он тогда переспросил только про мальчика.
О девочках он знал мало и знать не хотел. Игорь Львович раз в год докладывал коротко: живёт в Твери, купила квартиру, ни в какие двери не стучится, журналистам не звонила. Про мать, которой она всё рассказала в первую же неделю, юрист тоже знал — узнать это было несложно. Максим тогда выслушал, подумал минуту и сказал: ничего не предпринимать.
Марину он знал давно, она вела у него финансы ещё в старой компании. Сошлись они, когда Пете было полтора, расписались, когда исполнилось два. Марина не изображала восторга и не сюсюкала, зато на второй месяц знала все прививки, аллергию на белок коровьего молока и то, что мальчик засыпает только с одеялом, накинутым на голову. В марте она сказала:
— Я хочу его усыновить.
— Он и так мой.
— Он твой. А я в саду кто? Женщина, которая приходит за чужим ребёнком. Максим, если с тобой завтра что-то случится, его заберёт биологическая мать. Она по документам мать. Ты об этом думал?
Он думал. Игорь Львович объяснил давно: чтобы Марина усыновила Петю, нужно согласие Натальи, нотариальное, добровольное, и после него она перестанет быть матерью мальчика юридически. Заставить её никто не может. Даже деньгами, потому что деньги она уже получила и три года ничего не просила.
Максим поехал сам. Не стал звонить заранее — знал, что по телефону легче отказать.
Дом оказался обычный, девятиэтажка, во дворе разрытая теплотрасса и объявление про отключение горячей воды. Домофон не работал, дверь была подпёрта кирпичом. Он поднялся на пятый.
Открыла пожилая женщина в халате, с полотенцем через плечо.
— Вам кого?
— Наталью.
Мать посмотрела на его пальто, на ботинки, и, кажется, поняла сразу.
— Наташа! К тебе.
Из кухни вышла Наталья в спортивных штанах и футболке, с мокрыми до локтя руками. За её ногу держалась девочка в очках на резинке. Вторая, точно такая же, но без очков, стояла в глубине коридора и смотрела молча.
Максим не ожидал, что их будет две одинаковые. То есть он знал, конечно. Но знать и увидеть в прихожей — разные вещи.
— Мам, забери их, — сказала Наталья.
Они сели на кухне. Стол был накрыт клеёнкой, на подоконнике стоял ингалятор.
— Соня болеет, — сказала Наталья, перехватив его взгляд. — Обструктивный бронхит, третий раз за зиму. Это у нас после реанимации, лёгкие слабые.
— Соня — которая в очках?
— Да.
Он молчал дольше, чем собирался.
— Я приехал по делу.
— Я поняла, что не в гости.
Он положил на клеёнку папку. Наталья не притронулась.
— Я женился полтора года назад. Марина хочет оформить усыновление. Для этого нужно твоё согласие у нотариуса. После этого ты не мать Пети.
— Я и так не мать Пети.
— По бумагам мать.
Наталья встала, выключила закипевший чайник, но заваривать не стала. Постояла у окна.
— А если не подпишу?
— Ничего не будет, — сказал Максим. — Судиться с тобой я не собираюсь. Это бессмысленно и грязно.
— Тридцать миллионов.
— Что?
— Я матери рассказала в первый же месяц. Ты знаешь.
— Знаю, — сказал он. — Мне это не нужно. Мне нужна подпись.
Она обернулась.
— Он про них знает?
— Ему три года.
— Я не про сейчас.
Максим потёр большим пальцем угол папки. Такой же жест был у его отца, только у отца он означал раздражение.
— Не знаю. Не думал.
— Когда спросит — не ври ему. Про всё остальное ври сколько хочешь, а про это не надо. Он потом найдёт и не простит уже за враньё, а не за нас.
— Ты за меня решила, что он найдёт.
— У них одинаковые родинки на затылке, — сказала Наталья. — У всех троих. Он в зеркало смотрит.
В коридоре что-то упало, и мать прикрикнула вполголоса. Максим повернул голову на звук и не сразу вернулся к разговору.
— Я хочу платить на девочек, — сказал он. — Каждый месяц. Сумму назови сама.
— Нет.
— Наталья, не надо гордости. У тебя ингалятор на подоконнике.
— Это не гордость. — Она наконец села. — Каждый месяц — это ты у меня каждый месяц. Тридцатого числа я буду смотреть, пришло или не пришло, и думать, почему не пришло. Открой на каждую вклад, одной суммой, с доступом с восемнадцати. Мне туда лезть нельзя будет. И им скажешь, когда вырастут, сам, если захочешь.
— А сейчас?
— Сейчас я работаю.
Он посмотрел на её руки. Короткие ногти, обручального кольца нет, на среднем пальце след от резинки.
— Кем?
— Сиделкой.
— С твоими деньгами?
— С моими деньгами через пять лет нечего будет есть, если их только тратить.
Максим достал ручку — ту самую, тяжёлую, позолоченную, он с ней не расставался — и написал что-то на обороте визитки.
— Нотариус завтра в десять, на Новоторжской. Я оплачу.
— Я сама оплачу.
Он вышел в коридор. Девочки стояли у двери в комнату вдвоём, плечом к плечу. Та, что без очков, держала в кулаке печенье и, когда он проходил мимо, протянула ему обломок. Максим взял. Сказать ничего не смог, кивнул и вышел на лестницу.
Уже в машине, на трассе, он позвонил Игорю Львовичу и велел подготовить два вклада — на Веру и на Софью, — и только там, продиктовав имена, сообразил, что фамилия у них её.
Наталья в ту ночь спала плохо. Часа в три встала к Соне, послушала, как та дышит, посидела на полу у кровати. Потом пошла на кухню и включила свет. Мать вышла следом в халате, села напротив.
— Подпишешь?
— Подпишу.
— А если бы не подписала?
— Мама, он был бы мой только на бумаге. Мальчик живёт там три года. У него там женщина, которая знает, с каким одеялом он засыпает, я даже этого не знаю. — Наталья повертела в руках чашку. — А пока моя фамилия у него в свидетельстве, они однажды приедут не с папкой, а с юристами. И полезут сюда. Мне здесь ничего не надо ворошить.
Мать смотрела на неё и молчала.
— Ты хоть посмотреть на него попроси, — сказала она наконец. — Один раз.
— Не буду.
— Почему?
— Потому что второй раз захочу.
Утром она отвезла девочек к матери на два часа, надела единственное приличное пальто и пришла на Новоторжскую без десяти десять. Максим уже ждал в коридоре, с той же папкой. Нотариус, женщина лет пятидесяти с очень прямой спиной, прочитала документ вслух, потом отдельно спросила у Натальи, понимает ли она последствия, добровольно ли, не оказывалось ли на неё давление.
— Понимаю. Добровольно.
Подписала она своей ручкой, простой, синей, из кармана.
На улице было мокро, с крыш капало. Максим убрал экземпляр во внутренний карман.
— Вклады открыты вчера вечером. Договоры пришлю на почту.
— Хорошо.
— Тебя подвезти?
— Нет.
Он постоял ещё секунду, будто ждал, что она всё-таки спросит. Она не спросила. Тогда он пошёл к машине, а Наталья — в другую сторону, мимо аптеки, к детскому магазину на углу, куда собиралась ещё неделю.
Сапоги нашлись двадцать четвёртого размера, на липучках. Продавщица предложила взять две одинаковые пары, они как раз были в наличии.
— Нет, — сказала Наталья. — Одни синие, другие красные.
— Так же удобнее, если близнецы. Потеряется один — второй подойдёт.
— Мне надо разные.
Продавщица пожала плечами и полезла на стремянку за красными.
