Холодная вода из-под крана ударила в ладони, но облегчения это не принесло. Марина смотрела в зеркало, и отражение ей категорически не нравилось: кожа приобрела землистый оттенок, под глазами появились глубокие тени, а привычный строгий каскад волос казался тусклым и безжизненным.
Тридцать шесть лет — возраст, когда многие женщины уже ведут детей в первый класс, а она всё ещё чувствовала себя девочкой, потерявшейся в большом мире, несмотря на карьеру и статус.
Желудок снова предательски сжался, напоминая о вчерашнем лёгком ужине. В последнее время организм вёл себя странно, пугающе.
Из коридора доносились шорох и приглушённый звон — Игорь собирался на рыбалку. Этот ритуал был неизменным, как смена времён года: подъём в четыре утра, проверка снастей, термос с крепким чаем. В этой стабильности было что-то успокаивающее, но сегодня каждый звук, доносившийся из прихожей, вызывал волну необъяснимого беспокойства.
— Мариш, ты где там застряла? — голос мужа звучал бодро, слишком бодро для человека, проснувшегося до рассвета. — Я новый спиннинг перематываю, глянь, какая леска! Японская, с такой на акулу можно идти, не то что на щуку.
Она вышла из ванной, плотнее запахнув халат. В нос тут же ударил тяжёлый, сладковато-гнилостный запах мотыля и какой-то химической прикормки, которую Игорь приготовил с вечера. К горлу подкатил горячий ком, и Марине пришлось опереться плечом о дверной косяк, чтобы не сползти на пол.
Игорь сидел на пуфике в окружении своего рыбацкого царства. В одной руке держал катушку, в другой — бутерброд с колбасой. Он выглядел совершенно счастливым в этот простой момент.
— Игорь, — тихо позвала она, стараясь дышать ртом. — Мне плохо.
Он на секунду оторвался от лески, продолжая жевать бутерброд. Его взгляд был рассеянным, мысли уже летали где-то над утренней рекой, в тумане.
— Ну что ты, Мариш? Опять себя накручиваешь? — он с тревогой отложил снасти. — Я же говорил, не заказывай эти суши, там рис уксусом заливают, вот у тебя изжога и разыгралась. Выпей соды, полежи, к обеду огурцом будешь.
— Какая сода, Игорь? — её голос дрогнул. — Меня выворачивает уже вторую неделю! Живот тянет так, будто там камни ворочаются. Я записалась к врачу. Прямо сейчас. Мне страшно.
Игорь наконец окончательно отложил катушку. На его лице отразилась смесь раздражения из-за сорванной рыбалки и искреннего страха за жену.
— Ну, может, это... возрастное? — осторожно подбирал он слова, словно сапёр на минном поле. — У Ленки, жены Пашки, тоже какие-то сбои были. Говорит, гормоны шалят, перестройка организма. Женские дела эти...
Марина почувствовала, как к глазам подступают слёзы.
— Какие гормоны, Игорь?! — она почти выплюнула эти слова, но тут же осеклась. — Это не просто сбой. Это опухоль. Точно тебе говорю. Киста. Или миома размером с дыню. Я всю ночь читала симптомы в интернете. Всё сходится: тошнота, слабость, тянущие боли. Мы же столько лет... ну, ты понимаешь. Если бы Бог хотел дать нам детей, дал бы раньше. А сейчас... сейчас это может быть только болезнь.
Игорь тяжело вздохнул, встал и подошёл к ней. От него пахло резиной сапог, чесночным ароматизатором для карася и какой-то родной надёжностью. Он неловко, но крепко обнял её, прижав к груди.
— Не каркай. Вечно ты драму на пустом месте разводишь. Ты же у меня сильная. Съездишь, сделают УЗИ, выпишут витамины — и всё пройдёт. Я пока вещи в машину закину, подожду тебя. Если что серьёзное — сразу звони, прилечу, на руках понесу. Но это гастрит, зуб даю. Всё будет хорошо, Мариш. Мы со всем справимся.
Он поцеловал её в макушку, подхватил рюкзак и вышел за дверь. Щёлкнул замок. Марина осталась одна в квартире. Тишина, которая раньше казалась ей уютной, теперь звенела пустотой.
Пятнадцать лет брака. Пятнадцать лет они строили этот быт, карьеру, создавали уют, но иногда по вечерам Марина ловила себя на мысли, что в этом идеально убранном доме не хватает главного — детского смеха, разбросанных игрушек, живого хаоса. Они никогда не были против детей, просто... так получилось.
Сначала ипотека, потом карьера, потом «надо пожить для себя», а затем врачи разводили руками и говорили: «неясный генез». И они смирились. Решили, что их семья — это они вдвоём.
В такси было душно. Водитель, пожилой мужчина в кепке, слушал радио, где говорили о погоде. Марина смотрела в окно на серый, просыпающийся город. Мимо проплывали мамы с колясками, отцы, ведущие сонных малышей в детский сад. Сердце сжималось от острой, пронзительной тоски. Неужели её судьба — это больницы и диагнозы, а не школьные линейки и первые шаги?
«Господи, пусть это будет просто гастрит, — молилась она про себя. — Я всё выдержу, только не что-то страшное. Я ещё хочу жить. Я хочу быть с Игорем».
Клиника встретила её стерильной чистотой. Здесь пахло дорогим антисептиком и надеждой. Люди в белых халатах знают, что делать. Они помогут.
— Вы по записи? — администратор за стойкой улыбнулась дежурной улыбкой. — Проходите, четвёртый кабинет, Эдуард Семёнович уже ждёт.
Кабинет был погружён в полумрак. Жалюзи опущены, единственный источник света — мерцающий монитор аппарата УЗИ. Врач сидел спиной к двери. Он был похож на старую мудрую сову: седые взъерошенные волосы, очки в толстой роговой оправе.
— Ложитесь, — по-отечески буркнул он. — Живот освободить, пелёнку постелить. На что жалуемся, голубушка?
Марина легла на кушетку, чувствуя, как дрожат колени.
— Тошнота, боли внизу живота, слабость... — перечислила она. — Доктор, скажите честно, если там... опухоль. Я должна знать.
Эдуард Семёнович нанёс на датчик прозрачный гель и приложил его к животу.
— Расслабьтесь, — мягко сказал он. — Не надо себя заранее хоронить. Посмотрим, что у вас там.
В кабинете повисла тишина. Врач молчал. Было слышно лишь гудение кулера в системном блоке. Марина скосила глаза на экран. Там, в чёрно-белой ряби, плавали какие-то непонятные тени. Врач хмурился, но не сердито, а сосредоточенно. Он нажимал кнопки, менял настройки, водил датчиком под разными углами.
Прошла минута. Две. Пять. Это молчание становилось невыносимым.
Врач снял очки, медленно протёр их краем халата и снова водрузил на нос. Посмотрел на Марину поверх линз странным, изучающим взглядом, в котором читалось удивление, смешанное с восхищением.
— Врач УЗИ долго молчал, глядя на экран, а потом спросил: «Сколько у вас было мужчин?»...
Марина решила, что ослышалась. Она приподнялась на локте, придерживая на животе пелёнку.
— Простите?
— Мужчин, — повторил Эдуард Семёнович ровно, не отрываясь от монитора. — Партнёров. За последний год, скажем.
— Один, — сказала она. — Муж. Пятнадцать лет один.
Он кивнул так, будто ему сообщили прогноз погоды на выходные, повернул монитор к ней и ткнул в экран кончиком ручки.
— Тогда поздравляю. Девять недель. И, голубушка, их двое.
Она смотрела на серую рябь и не видела там ничего, кроме серой ряби.
— У меня бесплодие, — сказала Марина. — У меня в карте написано.
— В карте написано «неясного генеза», — врач вытер датчик салфеткой. — Знаете, что это на нашем языке значит? Что никто не докопался. Пятнадцать лет тишина, а потом сразу двойня — я обязан понимать, откуда она взялась. Стимуляция была? Гормоны? Эко? Нет. Другой мужчина? Тоже нет. Значит, кто-то в вашей истории пятнадцать лет чего-то не договаривал. Одевайтесь, я вам всё распечатаю.
Она вышла в коридор с двумя листочками и сидела на кожаном диванчике минут двадцать, пока администратор не спросила, не нужно ли вызвать ей такси. Игорь был вне зоны. Она набрала ещё раз, потом написала: «Перезвони, как поймаешь сеть». Домой поехала не на такси, а на автобусе, стояла всю дорогу у поручня, хотя место уступили дважды.
В квартире пахло прикормкой. Марина достала из шкафчика соду, которую он с утра поставил ей на видное место, подержала в руках и убрала обратно.
Игорь приехал в восемь вечера, шумный, обгоревший, с пакетом, в котором что-то тяжело шевелилось.
— Три щуки и лещ! — крикнул он из прихожей. — Лещ на кило двести, я тебе говорил про леску? Мариш, жарить будем или...
Она стояла в дверях кухни с распечаткой.
— Игорь.
Он посмотрел на её лицо и медленно поставил пакет на пол.
— Что? — голос сел. — Что сказали?
— Девять недель, — сказала Марина. — Двойня.
Он открыл рот. Потом закрыл. Сел на пуфик прямо в куртке, вытер мокрые руки о штаны, взял листок, повертел его вверх ногами, перевернул.
— Это... это где?
— Вот тут и тут. Это они.
— Мариш, — сказал он и засмеялся, некрасиво, всхлипом. — Мариш, ну ё-моё.
Через полчаса он сбегал в магазин и притащил «Птичье молоко», шампанское и почему-то воздушный шарик с котиком, потом сам же сказал: «Тебе же нельзя», и убрал бутылку в холодильник. Они ели торт ложками из коробки, и он всё спрашивал, больно ли ей, можно ли ей сидеть, не надо ли лечь. Щуки так и остались в пакете в прихожей, к утру от них потекло.
Ночью он не спал. Марина слышала, как он ворочается, как включает телефон, гасит, снова включает.
— А срок точно девять? — спросил он в темноту.
— Точно.
— Это, получается, начало августа.
— Ну.
Он молчал долго.
— Ты в Казани была в августе.
— Пять дней. С двадцать восьмого июля. Игорь, ты чего?
— Ничего, — сказал он. — Спи.
Утром он ждал её на кухне, одетый, с кружкой остывшего чая.
— Марина, — он никогда её так не называл, полным именем. — Сколько у тебя было мужчин?
Она поставила чашку мимо блюдца.
— Он тоже спросил, — сказала она зачем-то. — Врач.
— Вот, — Игорь ударил ладонью по столу так, что подпрыгнула солонка. — Врач! Врач же не дурак, он на это каждый день смотрит! Пятнадцать лет ничего, Марина. Ни-че-го. Мы у трёх профессоров были. Мы деньги вбухали, ты мне уколы в живот сама себе колола, помнишь? А теперь двое сразу, ага, здрасьте.
— И что ты хочешь этим сказать? Скажи словами.
— Я не хочу говорить, — он встал. — Я хочу, чтобы ты сказала.
— Мне нечего сказать. Это твои дети.
— Ага, — Игорь взял с полки ключи от машины. — Ага.
И ушёл. Ночевать не вернулся.
На следующий день в замке провернулся ключ, и в квартиру вошла Тамара Петровна — свой ключ у неё был все пятнадцать лет, и все пятнадцать лет Марина не решалась про него заговорить. Свекровь разулась, поставила на стол банку с вареньем, села и посмотрела на невестку долгим, изучающим взглядом, как смотрят на трещину в потолке.
— Игорёк у меня ночует, — сообщила она. — Сорок один год мужику, спит на детской раскладушке, ноги в стенку упираются. Ты хоть скажи, кто он.
— Тамара Петровна.
— Артём этот, да? Который тебе на день рождения розы дарил от отдела.
Значит, Игорь и имя ей назвал. Марина сидела и считала, сколько ещё людей уже знают: Пашка, Ленка, теперь Тамара Петровна, а у неё сестра в Балашихе, а у сестры телефон никогда не остывает.
— Я пятнадцать лет слушала от вас, что я пустая, — сказала Марина тихо. — Что вы своему сыну не ту жену выбрали. И молчала. А теперь я беременна от вашего сына, и вы пришли в мой дом с вареньем спросить, кто он.
— Не в твой, а в ипотечный, — спокойно поправила свекровь и встала. — Варенье не выбрасывай, я на своей смородине.
А в среду в обед к Марине в кабинет постучался Артём — двадцать восемь лет, менеджер по продажам, глупый и хороший, — и остался стоять в дверях, серый.
— Марина Витальевна, — сказал он, — ко мне ваш муж приезжал. На вахту, вниз. Меня вызвали, я думал, курьер.
— Что он сказал?
— Он не сказал. Он спросил, есть ли у меня девушка, и посоветовал ей рассказать, что я с начальницей сплю. Там охранник был. И Света из бухгалтерии мимо шла.
Марина смотрела на монитор, на открытую таблицу с планом на четвёртый квартал, и в таблице не было ни одной цифры, которую она могла бы сейчас прочитать.
— Я разберусь, Артём.
— Мне жену... то есть, у меня Настя беременная тоже, — сказал он бессмысленно и ушёл, тихо прикрыв дверь.
Вечером Игорь приехал за вещами и остался. Стоял у окна, не разуваясь, и говорил в стекло:
— Есть тест. Я почитал. Прямо сейчас можно, с девяти недель. У тебя кровь из вены берут, у меня со щеки ватной палочкой. Сорок восемь тысяч.
— У нас на Абхазию отложено сорок девять.
— Значит, не поедем в Абхазию, — он повернулся. — Мариш. Я не могу так. Я лежу и цифры считаю, я на работе цифры считаю. Сделаем — и всё, и я на коленях перед тобой поползу, хочешь? Только сделаем.
Она согласилась. Не из благородства и не потому, что хотела его успокоить. Ей просто нужно было, чтобы это кончилось, а другого способа она не видела.
В лаборатории у неё долго не находили вену, и медсестра говорила: «Кулачок, кулачок поработайте». Игорь сидел рядом на стуле и держал в руке пакетик с ватной палочкой, как ребёнок билет в кино. На улице он взял её под локоть, и она локоть не отняла.
— Десять рабочих дней, — сказал он. — Это до двадцать шестого получается.
Десять рабочих дней они прожили странно. Он приносил ей сухарики и минералку без газа, потому что от воды с газом её выворачивало, вставал ночью и накрывал ей ноги. И он же на восьмой день, за ужином, сказал, глядя в тарелку:
— Мариш, а ты подумай вообще. Тридцать шесть, двойня, я читал, в таком возрасте двойня это вообще риск. Может, не надо их.
Она положила вилку.
— Повтори.
— Я к тому, что если потом окажется... ну, если результат... то куда ты с двумя-то.
— То есть если они твои — рожай, а если не мои — пусть их не будет. Я правильно тебя понимаю?
— Ты всё переворачиваешь.
— Игорь, — сказала она, — ты пятнадцать лет говорил мне, что мы справимся. Со всем справимся, ты помнишь? А тут не справился с одной бумажкой из УЗИ.
— Да не могу я! — крикнул он и вскочил, задев стол так, что чай перелился через край кружки. — Не могу я, понимаешь?! У меня заключение есть! В семнадцатом году! Я ходил тогда к этому, к андрологу, на Тимирязевскую, сам, один!
Марина сидела очень прямо.
— Ты сказал, что у тебя всё в порядке.
— Там единицы, — он говорил громко, но уже не на неё, а куда-то в стену. — Единичные, малоподвижные, и он мне сказал: «Готовьтесь, шансы почти нулевые, разве что чудо». Мне сорок один, Марина, а мне тогда тридцать два было! Что я тебе должен был сказать?
— Правду.
— Ага, правду. И ты бы через год ушла к тому, у кого не единицы.
— А вместо этого твоя мать десять лет объясняла родне, что я пустоцвет, — сказала Марина. — А я в это время сдавала кровь на семнадцать гормонов и пила таблетки, от которых мне лицо разносило. И ты сидел рядом и держал меня за руку. Ты знал и держал меня за руку.
— Я тебя не заставлял!
— Ты меня не остановил.
Он молчал, тяжело дыша, и в этом молчании было слышно, как в холодильнике щёлкает реле.
— Ты понимаешь, что теперь получается? — сказал он наконец, почти жалобно. — Если у меня ноль, то откуда двое?
— Оттуда, что твой врач сказал «почти нулевые», а не «нулевые». И оттуда, что прошло восемь лет.
— Красиво говоришь, — сказал Игорь. — Двадцать шестого посмотрим.
Она собрала вещи в ту же ночь. Не хлопая дверьми, без криков: сняла с плечиков четыре платья, положила косметичку, зарядку, документы, паспорт, полис, папку с медицинскими бумагами, которая за пятнадцать лет распухла до толщины кирпича. Игорь стоял в коридоре и смотрел.
— Ты куда в двенадцать ночи?
— К Оле. Потом сниму что-нибудь.
— Квартира пополам, между прочим, и ипотеку я плачу.
— Плати, — сказала Марина. — Я не претендую. Я просто здесь больше не живу.
Однушку она нашла за три дня — на Кантемировской, восемнадцать тысяч плюс счётчики, диван, шкаф, чайник со сколом на носике. Хозяйка, узнав про беременность, чуть не отказала: «Дети шумят». Марина сказала, что до родов ещё полгода, а там посмотрим, и заплатила за два месяца вперёд.
Тамара Петровна приехала туда в субботу — Игорь дал адрес. Стояла на пороге с пакетом апельсинов, оглядывала съёмную прихожую с чужими обоями.
— Ну и что это? — спросила она. — Что за демонстрация?
— Проходите.
Свекровь прошла, села на диван, не снимая пальто.
— Игорёк говорит, вы поссорились. Что ты нервная стала из-за положения.
— Он вам не сказал про семнадцатый год?
— Какой семнадцатый?
— Он в семнадцатом году сдавал анализ. У него было заключение, что детей у него, скорее всего, не будет. Он мне его не показал. И вам, видимо, тоже.
Тамара Петровна поставила апельсины на пол.
— Ты сына оговариваешь, — сказала она медленно. — При его же ребёнке в тебе. Не стыдно?
— Спросите его сами. При мне.
— Я тебе так скажу, Марина. Мужику намекни, что он не мужик, — он тебе такого никогда не простит. Он и не простил. — Она встала, дошла до двери, обернулась. — Апельсины ешь, они с рынка, не из этих.
Двадцать шестого в двенадцать сорок на почту пришло письмо с вложением. Марина открыла его на работе, в переговорной, где никто не сидел. «Вероятность отцовства — 99,99 %». Она прочитала три раза, потом закрыла ноутбук и десять минут сидела, глядя на пустой флипчарт, а потом пошла и провела совещание по плану на четвёртый квартал.
Игорь позвонил в шесть, потом в семь, потом приехал сам и позвонил в дверь с той стороны. В руках у него был файл с распечаткой и большой бумажный пакет.
— Ты видела? — сказал он с порога. — Видела?
— Видела.
— Мариш. — Он прошёл на кухню, положил файл на стол, разгладил ладонью. — Всё. Слышишь? Всё. Я как дурак себя чувствую. Вот, я тут купил... — Он вытащил из пакета две упаковки — крошечные комбинезоны, белый и жёлтый, — и положил рядом с распечаткой. — Продавщица сказала, шестьдесят второй размер, это на первое время. Ну и... поехали домой, а? Тут же ремонта нет, тут плита газовая старая.
— Игорь, ты в моём отделе тридцать человек уронил в грязь. Артёма охранник до сих пор Казановой зовёт.
— Так а я откуда знал! — он развёл руками. — Слушай, любой бы на моём месте усомнился, любой! Мне врач сказал — нулевые шансы. У меня в голове арифметика не сходилась.
— У тебя арифметика не сходилась, потому что ты восемь лет прятал слагаемое.
— Ну хватит уже, — попросил он тихо. — Я же не со зла. Я боялся. Я тебя терять боялся, вот и всё, и вон чем кончилось.
Она посмотрела на комбинезончики. Они были очень маленькие и очень настоящие.
— Один вопрос, — сказала Марина. — Что ты сказал матери?
— Ну что тест хороший.
— А про семнадцатый год?
Он отвёл глаза.
— Мариш, ей семьдесят три. Давление. Ты хочешь, чтобы я ей сейчас сказал, что её сын восемь лет...
— Я хочу, чтобы она перестала думать, что я твоих детей нагуляла. Она была здесь в субботу. Сидела на этом диване.
— Я с ней поговорю.
— Позвони сейчас.
Игорь помолчал, потом достал телефон и нажал вызов, включив громкую связь, — как будто хотел показать, что он не боится.
— Ма? Ма, слышишь меня? Да, всё нормально. Да, пришёл этот... результат. Мои. Мои, конечно, чьи же. Да... Ну, там врачи напутали в этих лабораториях, я тебе говорил, они там пробирки местами перепутали, вот и вся история. Ну ма, ну какое «не бывает», у них поток. Да, нормально всё, я у неё сейчас, домой её забираю.
Марина протянула руку и взяла телефон.
— Тамара Петровна, это я. В семнадцатом году Игорь сдал спермограмму на Тимирязевской. Ему сказали, что шансы почти нулевые. Он ничего не перепутал, никакие лаборатории пробирки не меняли. Он просто мне не сказал. И вам.
Три секунды в трубке было слышно только телевизор.
— Игорь, — сказала свекровь. — Игорь, ты где?
Он выдернул телефон у Марины из руки, вышел с ним в коридор, и оттуда полминуты доносилось «потом», «да не сейчас», «мам, я не могу говорить». Потом он вернулся на кухню, красный, и сказал:
— Ты специально.
— Да.
— Она мне теперь до Пасхи это будет пилить.
— Пусть пилит, — сказала Марина. — Мне пятнадцать лет пилила.
Он схватил свой файл со стола, скомкал его пополам, потом почему-то расправил и положил обратно.
— Знаешь, что самое смешное? — сказал он от двери. — Я, когда узнал, я в машине сидел на парковке у той лаборатории и радовался. Полчаса сидел и радовался, как идиот. А потом вспомнил Казань.
— Комбинезоны забери.
— Оставь, — буркнул он. — Куда я с ними.
Дверь закрылась, и не хлопнула — доводчик у хозяйки был хороший.
В четверг Марина встала в очередь в женскую консультацию по месту прописки — в клинике с антисептиком и надеждой одно ведение беременности стоило как половина её зарплаты, а платить теперь надо было за всё самой. В коридоре пахло хлоркой и мандаринами, рядом с ней сидели две девочки лет двадцати пяти, обе с папками, и обсуждали, у кого какие отёки. Врач, женщина с уставшим лицом и обручальным кольцом на цепочке, заполняла карту и спрашивала быстро, не поднимая головы: возраст, вес, первая беременность, хронические, аллергия.
— Отец ребёнка? Данные, возраст, здоровье.
— Синицын Игорь Леонидович, сорок один год, — сказала Марина. — Здоров. Сердце нормальное, давление нормальное.
— Проживаете вместе?
— Нет.
— Помогает?
Марина подумала.
— Пишите — да.
Вечером она отправила ему сообщение: «Двадцатого в десять, УЗИ в двенадцать недель, адрес пришлю. Хочешь — приезжай, но без мамы». Он прочитал сразу и молчал полтора часа, а потом ответил одним словом: «Приеду».
Двадцатого он стоял у входа в консультацию за десять минут до начала приёма, без цветов, в той же куртке, в которой ездил на рыбалку, и, когда Марина подошла, взял у неё из руки пакет с бахилами и пелёнкой и пошёл искать четвёртый кабинет.
