А через несколько минут Дмитрий увидел то, от чего у него похолодело внутри...
мать подошла к плите, сняла крышку с кастрюли, огляделась и вылила весь суп в мусорное ведро.
Он пересмотрел запись ещё раз. Ошибки не было.
Когда Елена вернулась из магазина, свекровь встретила её холодно:
— Ты опять ничего мне не приготовила.
— Как ничего? Суп же был готов.
— Не было никакого супа. Зачем ты врёшь?
Елена застыла, потом заглянула в пустую кастрюлю, посмотрела в мусорное ведро и, похоже, всё поняла. Но вместо скандала просто тяжело вздохнула и молча начала готовить заново.
В ту ночь Дмитрий уже не мог уснуть. На следующий день он пересматривал записи подряд и быстро увидел то, чего раньше не замечал. Мать сама прятала ключи, а потом обвиняла Елену. Отказывалась от помощи, а через час звонила сыну и жаловалась, что её бросили одну. С каждым видео Дмитрий понимал: всё это время ему лгали.
Но самое страшное было впереди.
На одной из ночных записей он увидел, как мать бесшумно подошла к двери их спальни, долго стояла в темноте, прислушиваясь, а потом медленно открыла дверь.
И это было только начало...
Мать вышла из спальни через минуту. В руке у неё была бутылка воды — та самая, полуторалитровая, которую Елена всегда ставила на пол у кровати, потому что просыпалась ночью и пила. Камера в коридоре взяла её со спины, а дальше подхватила кухонная.
Мать поставила бутылку на стол, включила подсветку над мойкой — не свет, а подсветку, чтобы не разбудить, — достала из своей сумочки пузырёк, вытряхнула на ладонь и села к столу. Дмитрий увеличил кадр. Ничего толком не разобрать: спина, локоть, ложка. Потом она отвинтила крышку, что-то стряхнула внутрь, взболтала бутылку двумя руками, как бармен, и понесла обратно.
Он смотрел на это, наверное, минут двадцать. Отматывал, включал снова. На тринадцатое апреля то же самое. На девятое — не с водой, а с банкой молотого кофе, из которой Елена варила себе по утрам. Мать сама кофе не пила, у неё давление.
И тут Дмитрий начал вспоминать.
Как Елена в марте вышла в ночную и потом писала ему: «Меня весь день ведёт, как после наркоза». Как проспала свою остановку в автобусе и приехала в конец маршрута. Как ей на работе устроили разбор, потому что она перепутала фамилии в журнале — она, которая шестнадцать лет в поликлинике и ни разу ничего не путала. Как он тогда сказал ей по телефону: «Ты просто не спишь нормально. Ты вечно на нервах из-за мамы». Он это правда сказал. Он помнил свой голос, немного усталый, немного поучающий.
Мать ходила к неврологу в феврале и принесла оттуда рецепт. Она любила показывать этот листок: смотрите, до чего вы меня довели, мне выписали таблетки от нервов. Пузырёк стоял у неё в сумочке, сумочка — на стуле у изголовья.
Дмитрий закрыл ноутбук, вышел из гостиничного номера в коридор и там, у автомата с кофе, позвонил домой. Было двадцать минут третьего.
Елена ответила не сразу, хриплым голосом:
— Что случилось?
— Ты воду пила?
— Чего?
— Из бутылки. Которая у кровати.
— Дим, ты пьяный?
— Не пил. Лена, не пей из неё. И кофе не вари из банки, купи себе в стакане, я переведу.
Она молчала. Потом он услышал, как она села.
— Ты можешь нормально сказать?
— Не по телефону.
— Ага. Ну конечно. — Она усмехнулась, тихо, без веселья. — Знаешь, у меня завтра смена с семи. Мне бы поспать.
— Просто не пей. Обещаешь?
— Господи. Обещаю. — И положила трубку.
Он взял билет на утро вместо четверга и заплатил за обмен столько, что потом два дня об этом думал.
Домой он приехал в половине двенадцатого. Мать была на кухне, в халате, чистила морковку и обрадовалась так, что у него внутри всё сжалось.
— Сынок! А чего не позвонил, я бы борщ поставила!
— Мама, где твоя сумка?
— В комнате. А что?
Он прошёл в гостиную, где она спала, взял со стула сумочку и вынул пузырёк. Половины не было. Потом сходил в спальню, взял бутылку с пола, отнёс на кухню и поставил на стол, рядом с банкой кофе.
— Дима, ты что делаешь?
— Сядь, пожалуйста.
— Я морковку не почистила.
— Сядь.
Она села, вытирая руки о халат, и лицо у неё стало то самое, обиженное и заранее правое.
— Понятно. Она уже наплела. Я так и знала, что ты приедешь и будешь на меня кричать.
— Я не кричу.
— Кричишь. Ты со мной вот так вот разговариваешь, а я тебе мать.
Он открыл ноутбук и развернул к ней экраном. Она посмотрела секунды три, потом отвела глаза в окно и сказала:
— Это что, кино?
— Это наша кухня. Двадцать первое апреля, три двадцать ночи.
— И что там?
— Ты знаешь, что там.
— Я тебе воду минеральную наливала, — сказала она. — Она же не пьёт нормальной воды, а у неё желудок.
— Мама.
— Что «мама»? Что «мама»?! — Она вдруг ударила ладонью по столу, и морковка скатилась в раковину. — Я ей добра хотела! Она приходит с работы и ложится! Ложится, понимаешь? А я целый день одна в четырёх стенах!
Он не успел ответить. В коридоре щёлкнул замок — Елену отпустили раньше, потому что участок закрыли на кварцевание, и она об этом даже не написала. Она вошла на кухню в куртке, с пакетом, увидела ноутбук, мужа, пузырёк и бутылку — и остановилась.
— Ты приехал.
— Приехал.
Она перевела взгляд на экран. Там как раз крупно шла подсветка над мойкой и мать со спины. Елена смотрела долго. Потом поставила пакет на пол.
— Это откуда?
— Лена, послушай...
— Это откуда, Дима?
Он сказал:
— Я поставил камеры. Перед командировкой.
— Где.
— Три. В кухне, в коридоре и здесь, в комнате у мамы.
— В коридоре, — повторила она. — Это где именно в коридоре?
— Над шкафом. Смотрит на кухню и на... на дверь спальни.
Елена сняла куртку, аккуратно повесила её на спинку стула, вышла и через полминуты вернулась. В руке у неё была маленькая белая коробочка с проводом. Она нашла её сама, ей не понадобилось спрашивать. Положила на стол между пузырьком и бутылкой.
— Полтора месяца, — сказала она.
— Сорок дней.
— Сорок дней ты снимал меня в собственном доме.
— Я снимал, чтобы разобраться.
— Разобраться в чём? — Она наконец посмотрела ему в лицо. — Ты же не за ней ставил. Ты за мной ставил. Ты хотел посмотреть, как я её мучаю.
Мать сидела очень тихо и явно надеялась, что про неё забыли.
— Я не знал, кому верить, — сказал Дмитрий.
— Вот именно. Ты не знал, кому верить. Мне — не знал. — Она кивнула, будто он подтвердил что-то давнее и уже решённое. — Спасибо, что сказал сам. Правда. Мог не говорить.
— Лена, я привёз это всё домой, потому что я увидел и я...
— Ты увидел, — сказала она. — Молодец. — И ушла в спальню.
Он пошёл за ней и стоял в дверях, пока она снимала с антресоли большую спортивную сумку.
— Ты куда?
— К Марине на первое время.
— Из-за камер? Лен, ну ты серьёзно, из-за камер, когда тут такое...
Она застегнула боковой карман и разогнулась.
— Дим, я в феврале ходила смотреть студию на Восьмого Марта. Задаток отдала. Просто не сказала тебе.
— В феврале?
— В феврале.
— Почему?
— Потому что ты в январе сказал мне: «Ну потерпи, она же старая». Помнишь? Я стою в туалете с телефоном и плачу, а ты мне: потерпи. — Она села на край кровати, не потому что устала, а чтобы застегнуть молнию до конца. — Я не собиралась ничего доказывать. У меня не было плана, что ты когда-нибудь узнаешь. Мне надо было, чтобы ты сам увидел. Глазами, а не через камеру.
— Я и увидел.
— Ты проверил. Это другое.
Мать вышла в коридор и сказала оттуда:
— Вот и уходит. Значит, есть за что.
Елена даже не повернулась. Она вынесла сумку, обулась, взяла пакет из кухни — там было молоко, творог и упаковка носков, которые она купила ему в переходе, — молоко и творог поставила в холодильник, носки положила на полку в прихожей и вышла.
Дмитрий три дня не разговаривал с матерью. Она в первый день ходила гордая, на второй перестала есть и в подробностях сообщала об этом сыну, на третий позвонила Ирине в Тюмень, и Ирина взяла отпуск за свой счёт.
Ирина приехала в субботу утром, с порога сказала «здорово ты мать до ручки довёл» и полдня просидела с матерью на кухне. Потом зашла к нему в спальню, где он спал теперь один, и села в кресло.
— Ну давай, показывай своё кино.
Он показал. Всё, подряд, часа два. Суп в мусорке, ключи под матрасом, звонки ему со слезами через сорок минут после того, как Елена предлагала помыть голову. И ночь с бутылкой.
Ирина смотрела молча. В конце сказала:
— Выключи.
— Ир...
— Выключи, я сказала.
Он выключил. Она сидела, держась за подлокотники.
— И что ты теперь хочешь? В полицию?
— Я не знаю.
— Ей семьдесят один год, Дима. Ты понимаешь, что её никто никуда не посадит, а вся улица будет знать, что сын на мать заявление написал?
— А если бы Лена в тот день села за руль?
— У неё нет прав.
— У неё есть права. Она их два года назад получила, ты просто не знаешь. — Он потёр лицо. — Она за рулём тёткиной «Калины» ездила в марте на дачу. Утром. После бутылки этой.
Ирина встала, подошла к окну, постояла и сказала совсем другим голосом:
— Ты меня извини, я думала, вы её просто... ну, задвинули. Она мне так говорила. Что вы её задвинули в комнату и разговариваете через дверь.
— Она и тебе врала.
— Она мне не врала, — сказала Ирина. — Она себе врала, а мне пересказывала. Это разное. — Она помолчала. — И всё равно, Дима. Она мать.
В среду, когда Ирина уже улетела, мать вызвала скорую. Дмитрий был на работе. Ему позвонила соседка с третьего этажа: «Тамару Ивановну увезли, она кричала, что её невестка отравила».
Он приехал в больницу к семи. Мать лежала в приёмном покое, на кушетке, бодрая и очень довольная происходящим, и объясняла молодой врачихе, что у неё внутри всё горит и что таблетки ей подсыпали в кисель. Ничего у неё не нашли. Давление сто шестьдесят на девяносто, кардиограмма своего возраста, анализы к утру. Домой её отпустили в полночь, а на следующий день пришёл участковый — потому что в скорой обязаны передать, когда человек говорит про отравление.
Участковый был лет тридцати, усталый и вежливый, писал долго и переспрашивал имена. Мать при нём плакала так, как не плакала никогда за все шестьдесят лет, что Дмитрий её знал.
— Она мне в кисель. И в чай. Я потому и худею, посмотрите на меня.
— Елена Сергеевна проживает по этому адресу?
— Проживала, — сказал Дмитрий. — Она выехала девятнадцатого апреля.
— То есть на момент вызова её здесь не было?
— Не было.
— А отравление когда, по вашим словам? — спросил участковый мать.
— Так постоянно же. Годами.
Дмитрий поставил на стол ноутбук и внешний диск и сказал:
— У меня есть записи с камер. С двенадцатого марта по двадцать первое апреля. Куда их вам — на почту?
Мать замолчала на середине слова.
Он потом много раз вспоминал, как она посмотрела на него в эту секунду. Не со злобой. С удивлением, как будто он при всех сделал что-то неприличное — вынес на площадку семейное грязное бельё, а ведь она его так просила этого не делать.
Дела, конечно, никакого не возбудили. Через две недели пришла бумажка про отсутствие состава. Но в поликлинику к Елене всё-таки позвонили — не из полиции, а сама мать, дважды, и во второй раз попала на старшую медсестру и сообщила ей, что медсестра Кузнецова травит стариков. Елена написала объяснительную. Ей поверили, потому что её там знали шестнадцать лет, но заведующая на планёрке сказала: «Лена, разберитесь как-то со своей семьёй, у нас поликлиника, а не суд».
Он узнал об этом не от Елены, а от её подруги Марины, которая позвонила ему и говорила ровно четыре минуты, из которых три он молчал.
Мать после участкового притихла на несколько дней, а потом однажды вечером сказала:
— Она бы тебя увезла.
— Куда?
— В Краснодар. Ты сам мне говорил, что ей там место предлагают и что ты бы съездил посмотреть.
Он вспомнил: говорил. Летом, за столом, между вторым и чаем, вскользь. Елене правда предлагали, через её однокурсницу, и она две недели ходила с горящими глазами, а потом само собой заглохло, потому что он ничего не решил.
— И что?
— А я тут одна. — Мать сказала это без слёз, деловито, как объясняют очевидное. — Ты бы уехал и ездил бы ко мне раз в год. Я знаю, как это бывает, я на Дуню Селивёрстову посмотрела. Её сын тоже увёз жена.
— Мама, ты слышишь себя?
— Слышу. — Она поправила скатерть. — Я не хотела, чтобы ей плохо. Я хотела, чтобы вы никуда не ехали.
Он повёл её к неврологу — не к тому, что выписал таблетки, а в частный центр, где сидели по сорок минут и делали тесты. Ему хотелось, если честно, чтобы нашли что-нибудь. Название. Диагноз, с которым можно жить дальше и никого не винить.
Врач нашла шум в сосудах, начальные изменения по возрасту, посоветовала гулять и меньше смотреть телевизор. Тесты на память мать прошла лучше, чем он сам бы прошёл: назвала год, город, президента, пять слов из пяти, нарисовала часы с правильными стрелками. Когда вышли, она сказала:
— Видишь, я не сумасшедшая. Ты хотел, чтоб я сумасшедшая.
— Не хотел.
— Хотел, — сказала она почти ласково и взяла его под руку.
Её двушку на Победе сдавали уже третий год — семье с ребёнком, за двадцать восемь тысяч, и деньги эти шли ей же, на карту, она с них покупала подарки внукам Ирины и жаловалась, что нищая. Дмитрий позвонил жильцам в тот же вечер и предупредил за месяц, как в договоре. Мать слушала этот разговор из коридора и потом весь месяц то не разговаривала с ним, то жарила ему оладьи.
Двадцатого мая они перевезли её обратно. Ирина прислала денег на грузчиков и не приехала. Он купил в спальню новый матрас, потому что старый был продавлен жильцами, привинтил в ванной поручень, договорился с соседкой снизу, Валентиной Егоровной, что та будет заглядывать по вечерам за тысячу в неделю, и записал матери в блокнот большими буквами телефон поликлиники и свой.
Всё это время Елена не звонила. Он написал ей один раз, в конце апреля: «Прости. Я всё понял». Она ответила через сутки: «Понял — это хорошо». И больше ничего.
А второго июня она позвонила сама.
— Дим, мне нужны эти записи.
— Зачем?
— Твоя мама написала в Росздравнадзор. Оттуда пришло в поликлинику. Мне надо приложить к объяснению.
Он закрыл глаза. Мать сидела в это время в своей комнате и смотрела «Поле чудес», громко, потому что плохо слышала правое.
— Я привезу. Куда?
— Восьмого Марта, сорок один. Первый подъезд, четвёртый этаж.
Он приехал через час, с диском в пакете из «Пятёрочки». Дом был старый, с сеткой на лестничном окне. Елена открыла в футболке и спортивных штанах, босиком, за спиной у неё горел торшер и работал вентилятор.
— Заходи, только у меня разгром.
Разгрома не было. Была одна комната, кровать, кухонный уголок, на подоконнике три горшка с рассадой, а на стене, на гвоздике, тот самый календарь с котами, который она в январе купила в переходе и который мать выкинула, сказав, что он «пылесборник».
Он поставил пакет на стол.
— Тут всё. Я не резал, не удалял. Всё подряд, сорок дней. Там есть и то, где ты меня по телефону обзываешь.
— Помню, как обзывала. — Она села на кровать. — Спасибо.
— Лен.
— Не надо, — сказала она сразу. — Ты сейчас скажешь, что она у себя, что ты всё сделал, и что теперь-то можно.
— Можно?
— Нельзя. — Она смотрела на пакет, а не на него. — Дим, дело даже не в камерах. Камеры — это... ну, ты испугался и сделал глупость, я это понимаю, я не железная, я тоже глупости делаю. Дело в том, что тебе понадобилось видео. Ты сорок дней его смотрел и сорок дней не мог решить. А я тебе полтора года просто говорила словами.
— Я боялся, что ты правда её...
— Что я правда её. — Она кивнула. — Вот. Ты меня знал двенадцать лет и всё равно думал: а может, и правда.
Он молчал.
— Я тебя не выгоняю из своей жизни, — сказала она. — Я тебя очень... — Она поискала слово и не нашла. — Я к тебе не остыла, если ты про это. Но я тут сплю с открытой дверью и ничьих шагов не слушаю. Я про это только через месяц заметила. И мне надо ещё пожить так, чтобы просто заметить.
— Сколько.
— Не знаю. Месяца три. Не звони каждый день, ладно? От этого хуже.
— А если я в субботу к ней съезжу, а потом тебе напишу два слова, это считается?
Елена усмехнулась и потёрла глаз кулаком, как ребёнок.
— Два слова считается.
Он вышел, спустился на один этаж и остановился, потому что зазвонил телефон. Мать. Он знал уже, что она скажет: что Валентина Егоровна ходит по её квартире хозяйкой, что суп вчерашний, что у неё колет справа и что сын её бросил, как собаку.
Он дал звонку дойти до конца, постоял, а потом набрал сам.
— Мама, я тебя слушаю. Только коротко, я на лестнице.
— Ты у неё, — сказала мать.
— У неё. Приеду к тебе в субботу, привезу картошку и лампочки в коридор. Что-нибудь ещё надо?
Она молчала, ждала не этого.
— Ну, творожку возьми, — сказала она наконец. — Пять процентов, не ноль, ноль как бумага.
Он записал в заметки «творог 5%», вышел во двор и поехал не домой, а на работу: у него оставались два отчёта за май, и делать их за него всё равно было некому.
