Про какой цирк говорит мама, Верочка не понимала, но понимала то, что портит маме жизнь. Мама так и говорила, растягивая гласные, когда жаловалась на Верочку и папу по телефону подругам:
-Вся жизнь пошла под откос! Такую карьеру могла построить, такую карьеру! Ты же помнишь, меня везде приглашали!
Верочка была некрасивая. У неё был крупный нос, а уши торчали в стороны, как у папы. Уши она прятала за волосами, которые мама называла паклями – волосы у Верочки тоже не удались и были, как у папы: жёсткие и непослушные. Прыщи на лбу, которые Верочка отчаянно давила, дополняли картину. Мама как-то сказала:
-И не подумаешь, что моя. В роддоме подменили, что ли…
То, что у мамы кто-то есть, Верочка узнала раньше папы. Папа был добрым, но наивным человеком и верил каждому маминому слову.
Мама решила, что Верочке надо худеть, иначе она никогда не выйдет замуж, и повела её в бассейн. Тренер Миша был высоким и мускулистым, с голубыми глазами, прямо как вода в бассейне. С этим Мишей мама и завела роман, а потом к нему ушла.
Первое время было тяжело. Папа, всегда такой мягкий и доверчивый, теперь часто молчал, задумчиво крутя в руках чашку с остывшим чаем. Верочка злилась – и на маму, и на этого Мишу, и даже на себя, ведь это из-за неё мама ушла. Бабушка, которая приходила к ним по субботам, чтобы помочь с генеральной уборкой и наготовить борща и котлет, вздыхала:
-Пропадёте вы одни! Нужно отцу срочно новую маму тебе искать. Бабушка была недалека от истины: Верочка с папой и правда пропадали. Так, Верочка где-то подхватила вшей, и в классе над ней все смеялись – в двенадцать лет и вши! Волосы у Верочки были густые, и как папа ни старался обработать их шампунем, ничего не получалось. Пришлось сделать короткую стрижку, как у мальчика, и теперь торчащие уши никак нельзя было спрятать.
-Уродина! – кричали мальчишки Вере вслед, а она плакала в раздевалке, спрятавшись среди душных пуховиков.
У папы тоже были проблемы: его уволили с работы, потому что он несколько раз уходил в запой, а новую нашёл с трудом, и то при помощи бабушки. Так что Верочка была согласна, что папе нужна новая жена, хотя мачеху она не хотела: начиталась сказок и знала, что ничего хорошего ждать от этого не стоит.
Бабушка взяла дело в свои руки решительно. Она всегда знала, что её сын – добрый, но бесхребетный, а внучка – некрасивая, но умненькая. Поэтому она, не предупредив сына, разместила объявление в местной газете:
«Хороший мужчина, 38 лет, без вредных привычек ищет добрую женщину для создания семьи. Есть дочь, 12 лет, скромная, послушная. Жильё имеется».
Бабушка специально не упоминала про Верочкиных вшей и папины запои – «потом разберутся». Откликнулись две вдовы и одна разведённая с ребёнком. Но первая оказалась слишком старой, вторая – жадной («А дача у вас есть? А машина?»), а третья, увидев Верочкину стрижку, брезгливо сморщилась: -Ну и мальчик у вас.
Тогда бабушка пошла другим путём: она верила, что «в храме хорошие люди водятся», поэтому нарядила Верочку в платье с воротничком (которое та ненавидела) и заставила папу побриться. После службы бабушка ловко подвела сына к приятной женщине, которую присмотрела раньше. Женщина сначала им улыбалась, но, узнав, что Верочка учится на тройки и «немного замкнутая», а папа имеет проблемы с алкоголем, вежливо отказалась:
-Мне бы мужчину попроще… Без лишних забот. Помогла бабушке её подруга, у которой была взрослая дочь Галина «с характером».
-Познакомитесь, а там видно будет, – заявила бабушка.
Галина оказалась миловидной, почти как мама, но характер у неё и правда был непростой. Но папе с таким характером было проще – можно было молчать и не сопротивляться.
Верочке Галина не нравилась, но ей не хотелось, чтобы папа грустил, и она не стала спорить, когда Галина переехала к ним с двумя сумками и железной решимостью «навести порядок».
Она выкинула старые мамины вещи (Верочка тайком вытащила из мусорки любимую мамину кофту), переставила мебель и заставила Сергея купить новую скатерть.
Скатерть была клеёнчатая, в подсолнухах, и Верочке казалось, что подсолнухи смотрят на неё с осуждением. Она вообще ждала подвоха. Из сказок она твёрдо знала, что мачеха сначала улыбается, а потом отправляет падчерицу в лес за подснежниками. Подвох оказался другого сорта: Галина не улыбалась вообще и в лес никого не гнала. Она просто говорила всё, что думала, вслух и сразу.
—Ты почему ешь стоя? Сядь. И локти убери, ты не в столовой.
—Тарелку за собой. Я тебе не прислуга.
—Кто тебя так обкорнал?
—Папа, — сказала Верочка и приготовилась к тому, что сейчас будут смеяться.
Галина работала парикмахером в «Локоне» при доме быта, приходила домой поздно, и от неё всегда пахло лаком и чужими головами. Она обошла Верочку кругом, взяла двумя пальцами прядь на затылке, посмотрела на просвет.
—Сядь на табуретку. Полотенце возьми.
Стригла она молча, минут двадцать, и всё это время Верочка сидела как каменная. Потом Галина намочила пальцы, что-то там прижала, что-то выпустила вперёд.
—Вот так носи. Вперёд, на щёки. Волос у тебя жёсткий, он сам держится, тебе повезло.
—Уши всё равно видно, — сказала Верочка.
—Видно, — согласилась Галина. — Уши потом подрежем. Это несложно, у меня клиентка дочке делала, два часа и всё. Только денег стоит.
Верочка сидела с мокрой шеей и не могла понять, что с ней происходит. Ей никто никогда не говорил, что уши можно подрезать. Ей говорили: не горбись, не позорь, в кого ты такая. А тут выходило, что это как испорченный кран — вызвал человека и починил.
Про маму Галина высказалась ровно один раз, в декабре, когда Сергей уехал к бабушке чинить проводку.
—Мать твоя дура, — сказала она, не отрываясь от кастрюли. — Тридцать пять лет, а ума как у восьмиклассницы.
—Не говорите так, — тихо сказала Верочка.
—Ладно. Не буду.
И правда больше не говорила. Но Верочка после этого три дня с ней не разговаривала, назло ела всухомятку и по вечерам доставала из-под матраса мамину кофту — светло-серую, с катышками под мышками, которая уже почти не пахла мамиными духами, а пахла пылью и матрасом. Она сворачивала её и клала под щёку.
Через неделю кофта исчезла. Верочка перерыла всю комнату, дошла до того, что заглянула в мусорное ведро, и уже открыла рот, чтобы заорать на весь дом, — а потом нашла кофту в шкафу. Постиранную, отглаженную, на плечиках, между своей школьной формой и папиной рубашкой.
Галина ничего не сказала. Верочка тоже ничего не сказала. Так и висело.
Бабушка приходила по субботам всё реже. На кухне ей теперь места не было: борщ варила Галина, и варила по-своему, со свёклой, натёртой заранее, а не порезанной кубиками, и бабушка от этого страдала.
—Я же тебе её привела! — жаловалась она сыну в коридоре, надевая боты. — Я же от чистого сердца!
—Мам, ну хорошо же всё, — говорил Сергей.
—Хорошо-то хорошо, да не тебе решать, что хорошо.
Верочка слушала из комнаты и первый раз в жизни была на стороне Галины.
А в феврале папа сорвался.
Он пришёл поздно, тихий, весь какой-то смятый, и Верочка сразу узнала это по походке — так он ходил в тот год, когда его увольняли. Она заперлась в комнате и легла лицом к стене, потому что знала, что сейчас будет: Галина соберёт свои две сумки и уйдёт, и они с папой снова останутся вдвоём среди немытых кастрюль.
Галина не собрала сумки. Она вылила в раковину початую бутылку, потом вторую, которая была спрятана в бачке унитаза (Верочка даже не знала, что папа так умеет), села напротив него и говорила часа полтора. Не кричала. Голос у неё был низкий, ровный, и слышно было каждое слово через дверь.
—У меня отец такой был. Я это всё знаю наизусть, Серёж. Про «я контролирую», про «пятница», про «ты меня довела». Я тебе один раз говорю: в понедельник мы едем к наркологу. Не пойдёшь — я не буду тебя пилить и не буду плакать. Я просто уйду, и всё, и ты меня больше не увидишь. Мне тридцать четыре года, я на второй раз не подписывалась.
Папа что-то бубнил.
—И девчонку свою пожалей. Она под тобой полы мыла, когда тебя рвало. Она мне сама рассказала? Нет. Соседка рассказала.
В понедельник они поехали. Верочка не знала, что там было, — папа вернулся с бумажкой и весь вечер лежал лицом к стене, как она сама неделю назад. Но пить перестал. Не навсегда, потом ещё было, летом, два дня, — но Галина в тот раз вынесла его вещи на площадку и заперла дверь, и он ночевал у бабушки, и вернулся, и с тех пор держался.
Верочке шёл четырнадцатый, когда мама пришла к школе.
Она стояла у ворот с коляской, в незнакомом пуховике, и Верочка сначала прошла мимо, потому что не узнала. Мама располнела, лицо стало круглым и добрым, а руки — красные, обветренные, без колец.
—Верунь.
Верочка остановилась. Внутри у неё сделалось горячо и стыдно, как будто её застали за чем-то нехорошим.
—Господи, какая ты стала. Вытянулась. Волосы отросли.
—Отросли.
—Это Сашка. Твой брат. — Мама повернула коляску. Оттуда смотрел серьёзный лысый младенец в синем комбинезоне. — Восемь месяцев. Ты посмотри, у него нос твой.
Нос у Сашки был пуговкой, ничей.
Они прошли до остановки и обратно, и Верочка узнала, что Миша уехал на вахту в Сургут и что-то там у них не сложилось, и что мама снимает однушку в Соцгороде, и что зарплаты нет, потому что она в декрете, а пособие смешное.
—Верунь, — сказала мама у самого автобуса. — А переезжай ко мне.
Верочка молчала.
—Я знаю, я плохая мать была. Я знаю. Я тогда сама не своя была, у меня всё в жизни рушилось. Я тебя очень люблю, я просто не умела показать. Мы бы с тобой вдвоём, а? Ты бы мне с Сашкой помогала, а я бы на работу вышла, и мы бы зажили. Я тебе телефон куплю нормальный.
Автобус подошёл, мама быстро поцеловала её в висок и уехала. Верочка полтора часа шла домой пешком, хотя было минус двенадцать.
Дома она сказала сразу, с порога, чтобы не передумать.
Папа сидел за столом и крутил в руках чашку. Он всегда так делал, когда не знал, что говорить, — крутил и смотрел в чай.
—Она же тебя бросила, — сказал он наконец.
—Она не меня бросила. Она тебя бросила.
Это было жестоко, и она это понимала, и всё равно сказала.
Галина стояла в дверях кухни с полотенцем на плече.
—Собирай вещи, — сказала она. — Только зимнее оставь тут. Пусть висит.
—Зачем?
—Затем.
Мама встретила её как праздник. Купила торт, целый вечер красила ей волосы каким-то оттеночным бальзамом, подарила блеск для губ с запахом клубники и говорила, говорила: какая Верочка выросла, как она соскучилась, как они теперь заживут. Спали они вместе на разложенном диване, Сашка в кроватке рядом, и Верочка лежала в темноте, слушала маму и думала, что вот, всё-таки. Всё-таки дождалась.
Праздник кончился на четвёртый день.
Мама вышла в смены — устроилась в пекарню, с шести утра. Садика Сашке не давали. Верочка вставала в полшестого, кормила, гуляла, стирала ползунки, потому что стиральная машина в съёмной квартире была старая и половину не отжимала.
—Верунь, ну неделю пропустишь, ничего страшного, — сказала мама. — Тебе эта школа что, замуж выдаст?
Верочка пропустила неделю. Потом ещё три дня. Классная звонила, Верочка не брала.
Папа звонил через день, спрашивал одно и то же: как ты, хорошо тебя кормят? Верочка говорила: хорошо. Он говорил: ну и хорошо. И вешал трубку.
Потом появился Игорь. Он приходил вечером, приносил пиво в полторашке, сидел на кухне и один раз потрепал Верочку по голове со словами: «Здоро́во, лопоухая». Мама засмеялась. Она правда засмеялась, легко, как над шуткой.
В марте они уехали с Игорем в Самару. На выходные — так мама сказала. Оставила восемьсот рублей на холодильнике, банку смеси, полпачки памперсов и записку «Верунь, я в воскресенье вечером, целую».
В воскресенье её не было. В понедельник телефон был выключен. Во вторник смесь кончилась.
Верочка сварила манку на воде, жиденькую, и Сашка её ел, а потом всю ночь плакал и тужился, поджимал ноги, и от него шёл кислый запах, и Верочка носила его по комнате и сама плакала, потому что ей было четырнадцать и она не знала, что делают в таких случаях. Восемьсот рублей ушли на памперсы и хлеб в первый же день, потому что памперсы стоили как памперсы.
Утром в среду она позвонила папе.
—Пап. Мама уехала. Её нет четыре дня. У нас еда кончилась.
В трубке долго молчали.
—Как — уехала?
—Так. С мужчиной. Пап, приезжай, пожалуйста.
—Сейчас, — сказал папа. — Я сейчас с Галей поговорю.
И положил трубку.
Верочка села на пол в прихожей и просидела так минут сорок, глядя на телефон. Сашка спал. Потом телефон зазвонил, и это была Галина.
—Адрес говори.
—Соцгород, Клубная восемнадцать, квартира сорок один.
—Домофон?
—Не работает.
—Через час буду. Воду ему кипячёную давай, ложечкой, и не ори на него.
Она приехала через пятьдесят минут, с двумя пакетами. В пакетах была смесь, памперсы, бутылка воды, хлеб, сыр и почему-то мандарины. Она разулась, вымыла руки, развела смесь, потрогала запястьем, покормила Сашку и всё это молча, ни разу не посмотрев на Верочку.
Потом села на диван.
—Поехали, — сказала Верочка.
—Подождём мать.
—Она не приедет.
—Приедет.
Ирина приехала в девять вечера, весёлая, с сумкой, полной каких-то тряпок, и в дверях увидела Галину. Улыбка сошла с её лица не сразу, а как-то сползла, кусками.
—Так. А это что такое?
—Это я, — сказала Галина. — Здрасьте.
Дальше был крик. Верочка не всё запомнила, потому что уносила Сашку в комнату и закрывала ему уши. Она слышала, как мама кричит, что Верочка её опозорила на весь свет, что нельзя было потерпеть три дня, что она первый раз за два года куда-то выбралась, первый раз почувствовала себя человеком, и вот, пожалуйста, вот благодарность.
Галина отвечала коротко и негромко, и от этого мамин голос делался всё выше.
—Я в опеку писать не буду, — сказала Галина под конец. — Не потому, что я добрая. А потому, что мальчишку заберут, а он тут ни при чём. Ты это учти на будущее и лишний раз подумай, куда ты в следующий раз поедешь.
—Ты мне будешь указывать? Ты? Ты кто ей вообще? Никто!
—Никто, — согласилась Галина. — Вера, одевайся.
Верочка вышла с Сашкой на руках. Он вцепился ей в воротник, как обычно, и не хотел отдаваться.
—Мам, — сказала она. — Ты бы хоть позвонила.
—Там связи не было, — сказала мама.
Она стояла посреди кухни в новой блузке, красивая, помолодевшая, и было видно, что она сама верит в то, что говорит.
Домой ехали на маршрутке. Галина всю дорогу смотрела в окно, потом вдруг сказала:
—Зимнее твоё висит. Я говорила.
Папа встретил их в коридоре. Он сделал шаг навстречу, хотел обнять, и Верочка отступила.
—Ты почему не приехал?
—Верунь…
—Не называй меня так.
Он растерянно посмотрел на Галину, ища поддержки, и Галина отвела глаза, потому что тут поддерживать было нечего.
—Она бы скандал устроила, — сказал папа. — Она бы всё это на меня вывернула. Ты же знаешь, какая она. И потом… ты же сама выбрала, Вер.
Верочка кивнула и ушла в комнату.
Она не разговаривала с ним недели три. Не демонстративно — просто отвечала «да», «нет», «нормально». Он ходил кругами, купил ей наушники, которые она взяла и положила в ящик. Однажды ночью она услышала, как он на кухне говорит Галине:
—Она меня не простит.
—Простит, — сказала Галина. — Только по-другому уже.
Так и вышло. Она его простила — примерно через месяц, когда он резал лук и порезал палец, и она автоматически побежала за пластырем, и они оба это заметили. Она его любила и жалела и потом всю жизнь помогала ему с квитанциями и врачами. Но с того марта она больше никогда ничего у него не просила.
В школе пришлось нагонять. Верочка сидела над алгеброй до двенадцати, Галина заглядывала, ставила рядом тарелку с бутербродом и уходила. Как-то в мае она сказала:
—Приходи в субботу в салон. Головы будешь мыть. Двести рублей за день и чаевые.
—Мне пятнадцати нет.
—Никто у тебя паспорт не спросит. Мне девчонка помочь — не работник по трудовой.
Верочка стала ходить по субботам. Мыла головы, подметала волосы, училась разводить краску. Клиентки её сначала жалели — тихая девочка, лопоухая, — а потом привыкли и начали рассказывать ей свою жизнь, как рассказывают всем в парикмахерских. Деньги Галина складывала в жестяную коробку из-под печенья, туда же клала свои, с домашних клиенток, которых принимала на кухне по вечерам.
—На что копим-то? — спросила однажды Верочка.
—Сама знаешь.
Уши сделали, когда Верочке было шестнадцать и три месяца. Клиника была маленькая, на первом этаже жилого дома, врач — толстый весёлый дядька, который сказал: «Да тут работы на полтора часа, что ж ты столько мучилась». Верочка две недели ходила в эластичной повязке, спала на спине, и было больно, и один раз она разревелась просто от того, что чесалось.
Потом сняли повязку.
Она стояла перед зеркалом в прихожей и всё поворачивала голову, то так, то эдак. Уши как уши. Обыкновенные. Ничего особенного не произошло: нос остался крупным, и волосы жёсткими, и лицо своё, папино. Просто теперь можно было убрать волосы назад.
Она собрала их в хвост резинкой и вышла на кухню.
Галина посмотрела, пожевала губами и сказала:
—Челку надо. У тебя лоб высокий.
—Спасибо, — сказала Верочка.
—Да не за что. Кашу ешь.
Мама позвонила осенью. Сашке было три, садик всё не давали, и она устроилась в киоск на рынке, и там смены с восьми.
—Верунь, ты бы не могла его хоть в среду брать? Ты же ему сестра.
Верочка сказала, что подумает, и три дня думала, а потом поехала.
Сашка её не помнил, но через полчаса уже висел на ней и требовал катать его на спине. Он был худой, шумный, разговаривал плохо и всё время просил есть. Мама постарела, покрасилась в тёмный, стала жаловаться на ноги и один раз, между делом, сказала, что вот Верочка выросла, а могла бы и матери помогать деньгами, раз уж работает.
Верочка ничего не ответила. Она вытирала Сашке нос.
Дома Галина ворчала — каждый раз, по средам, одинаково:
—Опять поедешь? Тебе экзамены сдавать. Она тебя опять до девяти продержит.
—Он мне брат, Галь.
—Брат, брат. — Галина сунула ей в пакет банку, замотанную в полотенце. — На вот. Суп. Мальчишке отдашь, пусть поест по-человечески, я же вижу, чем она его кормит.
—Она нормально кормит.
—Ага. Сосисками. Иди уже, автобус в двадцать пять.
Верочка взяла пакет, банка была ещё горячая и тыкалась в бок сквозь куртку, и на лестнице она услышала, как Галина кричит сверху, перегнувшись через перила:
—К десяти чтоб дома! И шапку надень, я вижу, что ты её в сумку запихала!
