В Ярославль Валентина Соколова вернулась спустя 54 года — одна, без детей и почти без денег. Чтобы оплачивать съёмную однушку, пенсионерка устроилась санитаркой в больницу.
Однажды она вошла в палату №214 и едва не выронила поднос. На кровати лежал Сергей Воронов — её первая любовь, которую она не видела с восемнадцати лет.
Сергей был смертельно болен.
Через две недели он попросил её руки.
Они расписались прямо в больнице, а после церемонии Валентина, плача от счастья, подписала несколько документов, даже не прочитав. Спустя месяц Сергей умер.
А утром после похорон в дверь Валентины постучали.
На пороге стоял адвокат с тяжёлым деревянным ящиком.
— Валентина Андреевна, — тихо произнёс он. — Сейчас вы узнаете, зачем Сергей искал вас больше пятидесяти лет…
Она посторонилась, и адвокат внёс ящик в кухню, поставил его на стол, на клеёнку в мелкий подсолнух. Ящик был самодельный, из строганой доски, с мебельными петлями и жестяным крючком — такие сколачивают в гараже, когда некуда девать руки.
— Он сам делал, — сказал адвокат, будто извиняясь. — Года три назад. Меня зовут Лев Аркадьевич, мы с вами виделись у нотариуса, вы, наверное, не запомнили.
Она не запомнила. Тот день вообще шёл как в тумане: сестра-хозяйка принесла ей белую блузку, потому что у Валентины не было ничего белого, кроме халата, регистраторша из ЗАГСа говорила слишком громко, а Серёжа лежал на подушках, серый, с обкусанными губами, и держал её за палец, будто боялся, что она уйдёт за водой и не вернётся.
— Чаю? — спросила Валентина.
— Потом. — Лев Аркадьевич снял очки, протёр их, надел обратно. — Сергей Иванович велел передать вам это на следующее утро после похорон. Не раньше. Он очень настаивал на «не раньше».
— Почему?
— Он боялся, что вы не пойдёте за него замуж.
Валентина села. Она не спала вторую ночь, и в голове было пусто и звонко, как в вымытом ведре.
Адвокат откинул крючок. Внутри лежали папки — обычные картонные, с завязками, штук восемь, — конверты, перетянутые резинкой, и сверху отдельно белый лист, сложенный вдвое.
— Начнём с главного, — сказал он. — Сергей Иванович знал, где вы, с апреля позапрошлого года. Вас узнала в магазине Раиса Кулакова, вы с ней в одной школе учились. Она позвонила ему в тот же вечер. Он тридцать лет просил всех знакомых: если появится Валя Гущина — сразу ему.
— Он знал полтора года и не подошёл, — медленно сказала Валентина.
— Не подошёл. А в январе ему поставили диагноз, и он отказался от Москвы. Ему предлагали клинику, он мог себе позволить. Он попросил положить его в девятую. В двести четырнадцатую, к окну. И ждал, пока вы войдёте.
Валентина посмотрела на свои руки. Руки санитарки, с выеденными хлоркой ногтями. Она вспомнила, как выронила почти поднос и как он сказал тогда, не удивившись совсем: «Валь. Ты не разбей».
Не удивившись совсем.
— Дальше, — сказала она.
Лев Аркадьевич достал верхнюю папку и не отдал ей сразу, а придержал ладонью.
— В июле семьдесят второго года в Череповецком роддоме вы родили мальчика. Три двести, пятьдесят один сантиметр. Живого.
Кухня не поплыла и не качнулась. Просто стало очень тихо, только холодильник тарахтел.
— Мне сказали, он не закричал, — проговорила Валентина. — Мне мама сказала. Он не закричал, и его унесли.
— Он закричал. — Адвокат подвинул папку. — Свидетельства о смерти нет. Ни в Череповце, ни в Кадуе, нигде. Есть запись в журнале и есть акт о передаче ребёнка в дом малютки как отказного. Отказ подписан вашей матерью, Гущиной Антониной Васильевной, по доверенности от вас. Доверенности, которой не существовало.
— Я неделю после родов не вставала, — сказала Валентина. — У меня температура была сорок. Я вообще ничего не подписывала.
— Я знаю. Сергей Иванович тоже знал. Он это выяснил в две тысячи девятом.
Она встала, зачем-то открыла кран, закрыла.
— В семьдесят четвёртом мальчика усыновили. Никитины, Павел Егорович и Нина Павловна, город Тутаев. Он там и живёт. Виктор Павлович Никитин, пятьдесят три года, работает в теплосетях. Жена Людмила, дочь Алина, двадцать три года.
Валентина стояла спиной к нему и смотрела в окно на мокрый шифер гаражей.
— Он видел его?
— Дважды. В двадцать третьем году и прошлой весной. Первый раз Виктор Павлович выслушал его до конца и сказал: «У меня мать была». Второй раз не пустил на порог. — Лев Аркадьевич помолчал. — Валентина Андреевна, ваш муж всё рассчитал. Особенно то, что сделает ваш сын. Он был уверен, что от него лично Виктор не возьмёт ни копейки. Поэтому квартира на Некрасова завещана вам, а вклад, два миллиона четыреста, — Алине Викторовне Никитиной. Внучке. За внучку взрослый мужик решать не станет.
— Он и меня рассчитал, — сказала Валентина.
— Он вас защитил, — спокойно поправил адвокат. — Вы в больнице подписали четыре бумаги не читая. Заявление в ЗАГС, брачный договор, согласие на обработку данных и договор со мной. Оплаченный на три года вперёд. Я теперь ваш адвокат, хотите вы того или нет.
Она наконец обернулась.
— А сказать он мне не мог? Месяц лежал. Целый месяц, Лев Аркадьевич. Я его брила. Я его на бок переворачивала. Он меня спросил один раз: «Валя, ты жалеешь, что детей нет?» Я говорю: был мальчик, умер. И он ничего. Отвернулся к стене.
— Он мне то же самое рассказывал. — Адвокат вынул белый лист. — И написал вот это. Он думал, что скажет вам сам, и всё откладывал, а потом уже морфин пошёл.
Валентина взяла листок. Почерк был чужой, старческий, буквы разъезжались, но «В» он писал так же, с петлёй, как в записках, которые совал ей в карман пальто у клуба на Красном Перекопе.
«Валюша, я трус. Я поверил матери в семьдесят четвёртом, когда мне сказали, что ты в Норильске за инженером. Я поверил, потому что так было проще, и женился, и жил. Твоё письмо я нашёл в её сундуке, когда её хоронили. Оно лежало нераспечатанное тридцать лет. Прости, что не отдал тебе всё это в руки, а положил в ящик. В руки я боялся. Ты бы за меня не пошла, а я хотел, чтоб ты была мне жена, а не сиделка».
В конвертах, перетянутых резинкой, лежали письма. Её письма, четыре штуки, с адресом на улицу Свободы, распоротые сбоку ножом уже потом, и его письма — ей, без марок, без конвертов, просто сложенные листы, тридцать с чем-то, за разные годы. И запросы в архивы, ответы на бланках, квитанции детективному агентству, счёт из Череповецкого загса. И фотографии. Мужчина в вязаной шапке возле подъезда. Тот же мужчина у капота машины. Снято издалека, плохо, но уши у него были Серёжины и руки Серёжины — большие, с квадратными пальцами.
Лев Аркадьевич ушёл около двух. Валентина сидела до темноты, перебирала бумажки, потом сложила всё обратно, ровно, как было, и легла не раздеваясь. В шесть она встала, погладила халат и поехала на смену, потому что смена была её, а подменять некому.
В ординаторской старшая, Тамара Фёдоровна, посмотрела на неё поверх журнала:
— Валь, ты чего пришла? Тебе теперь работать-то зачем?
— А куда мне деться.
— Ну да, ну да, — протянула Тамара Фёдоровна. — Люди-то говорят.
— Пускай говорят.
Говорили в буфете, в прачечной и на посту: месяц пожила — и двушка в центре. Медсестра Люба, добрая душа, специально громко рассказывала при всех, как Валентина Андреевна ночами сидела у двести четырнадцатого и как он её звал по имени, — от этого было только хуже. Валентина мыла полы, разносила завтраки, поднимала на судно деда из шестой и думала об одном: как войти в чужой подъезд в Тутаеве и что сказать в первую минуту.
Она поехала в четверг, автобусом с Октябрьской площади. Купила по дороге торт «Причуда», потом сообразила, что торт — это глупо, и всё равно не выбросила.
Дом был пятиэтажный, синий, с новыми пластиковыми балконами. Открыл он сам. В тренировочных штанах, босиком, с полотенцем через плечо. Крупный, седой ёжиком, и лицо — Серёжино лицо, только шире и злее.
— Здравствуйте, — сказала Валентина. — Я Соколова Валентина Андреевна. Я по поводу…
— Я знаю, кто вы, — сказал он. — Мне нотариус написал. Насчёт Алины.
— Я не насчёт Алины.
Он стоял и молчал, и она видела, как у него ходят желваки.
— Меня зовут Виктор Павлович, — сказал он наконец. — Мою мать звали Нина Павловна Никитина. Она в двадцать четвёртом умерла, я её два года из-под себя вытаскивал, один, потому что отца схоронил в двенадцатом. Вот такая у меня биография. Вам её пересказать подробно?
— Витя…
— Не надо «Витя». — Он поморщился, как от зубной боли. — Женщина, я вас первый раз вижу. Мне пятьдесят три. Мне не надо. Дед этот ваш два раза приезжал, чуть меня до инфаркта не довёл, теперь вы. Ну сколько можно-то, а?
— Мне сказали, что ты умер, — сказала Валентина. Голос у неё сел, и вышло тихо, почти шёпотом. — Я тебя даже не видела ни разу.
— И слава богу, — сказал Виктор Павлович и закрыл дверь. Не хлопнул — прикрыл, аккуратно, и щёлкнул замком.
Она спустилась, села на лавочку у подъезда и просидела там минут сорок с тортом на коленях. Потом отдала торт девчонкам с качелей и пошла на автобус.
Через одиннадцать дней он приехал сам.
Позвонил в дверь в девятом часу вечера, когда она уже стелила. Вошёл в прихожую, не разуваясь, дальше не пошёл, встал под лампочкой — большой, в мокрой куртке.
— Значит, так, — сказал он. — Пусть ваш адвокат отзовёт эту бумагу. Алина ничего не возьмёт.
— Это не моё. Это Серёжино.
— Мне плевать, чьё. — Он говорил не крича, но так, что в стенку тут же постучали соседи. — Я двадцать пять лет каждое воскресенье к матери ездил в больницу, а вы сейчас деньгами хотите… что? Купить? Расплатиться? Совесть подшить?
— Я тебя не выбрасывала.
— Все не выбрасывали! — вот тут он повысил голос. — В детдоме, знаете, у всех мамы святые были! У всех обстоятельства!
— Я тебя не искала, — сказала Валентина.
Он осёкся.
— Что?
— Не искала. — Она смотрела ему в грудь, в мокрую молнию куртки. — Мне сказали — умер, и я поверила. Мне восемнадцать было, и я поверила, потому что так легче. Легче, Витя, когда умер. Мёртвого не ищут. Я тридцать лет с мужем прожила, я ему про тебя не говорила. Я маму хоронила и цветы носила. Так что можешь меня не жалеть, я себя тоже не жалею.
Виктор Павлович помолчал.
— Складно, — сказал он. — Складно у вас с юристом получается. Дед богатый, помер, баба при квартире, и тут же сын нашёлся.
— Хочешь — проверь.
— И проверю. — Он вытащил из кармана телефон, потыкал в него, будто там уже всё было заготовлено. — Есть анализ. ДНК. Восемнадцать тысяч. Я сам заплачу, чтоб потом разговоров не было.
— Плати, — сказала Валентина.
Мазок брали в частной лаборатории на Свободы, в двух остановках от квартиры, которую она так и не заняла — жила по-прежнему в съёмной однушке, потому что до свидетельства о наследстве было ещё пять месяцев, а сунуться туда просто так она не могла. Виктор Павлович приехал с женой. Людмила, маленькая, полная, в вязаном берете, всю дорогу до кабинета говорила о том, какая нынче ранняя весна, и один раз, когда муж отвернулся, сжала Валентине локоть.
Результат пришёл через семнадцать дней. Вероятность материнства — 99,9998 процента.
Виктор Павлович не позвонил. Позвонила Алина.
— Валентина Андреевна? Это Алина. Внучка. — И, не давая паузы: — Вы не пугайтесь, я не по деньгам. Я папину фотографию хочу вам показать, где он маленький. У него нет ни одной с собой, он их в коробке держит, а я сфоткала.
Они встретились в «Пятёрочке» на кассе, потому что Алина работала рядом, в аптеке, и у неё было двадцать минут. Девочка была рыжеватая, худая, шустрая. Она листала телефон и совала Валентине под нос экран: вот папа в первом классе, вот на мотоцикле, вот с бабой Ниной на огороде.
— Он вас не ненавидит, — сказала Алина. — Он вообще никого не ненавидит, он просто ор поднимает, когда ему страшно. Он у меня как чайник.
— А деньги?
Алина сразу перестала улыбаться.
— Мне ипотеку одобрили. Мне двадцать три, я в аптеке за сорок сижу, и без взноса я эту квартиру не увижу никогда. — Она подняла подбородок. — Я возьму. Он поорёт и переживёт. Только вы ему не говорите, ладно?
В мае пришла повестка.
Лариса Николаевна Хромова, родная сестра покойного, подала иск: признать завещание недействительным, поскольку Сергей Иванович на момент подписания находился под сильнодействующими препаратами и не понимал значения своих действий. На похоронах она стояла у самой могилы, в чёрном платке, и, проходя мимо Валентины, сказала негромко: «Недолго музыка играла». Валентина тогда решила, что человек с горя.
Лев Аркадьевич повестке обрадовался почти по-мальчишески.
— Пусть подаёт. У нас справка психиатра, датированная тем же днём, у нас двое свидетелей и видеозапись у нотариуса, где он читает завещание вслух. Сергей Иванович настоял на съёмке. Он мне тогда сказал: «Лариска придёт». Мы выиграем.
— Когда?
— Ну… первая инстанция — месяца четыре. Апелляция. Итого год, если по-хорошему.
— А деньги?
— Деньги — до конца процесса ничего. Наследственное дело встанет.
Валентина посидела, глядя на стол.
— У девочки сделка в августе, — сказала она. — Ей потом эту ставку никто не даст.
— Валентина Андреевна, это шантаж чистой воды. Она знает, что мы торопимся.
— А чего Лариса хочет? Квартиру?
Адвокат помялся.
— Дом в Богослове. Родительский. Они там с Сергеем Ивановичем выросли, а он его на себя оформил в девяносто восьмом, когда мать умерла, и сестре не дал. Она с тех пор двадцать лет… В общем, у них была война. Дом плохонький, миллиона полтора, не больше.
— Отдайте ей дом, — сказала Валентина.
— Что?
— Отдайте ей дом, а она пусть заберёт бумагу. Оформите, как у вас положено.
Лев Аркадьевич снял очки.
— Сергей Иванович был бы против.
— Сергей Иванович лежит на Игнатовском кладбище, — сказала Валентина. — А мне ещё девочке взнос отдавать.
Мировое подписали в июне, в коридоре суда. Лариса Николаевна пришла с сыном, поджарым мужиком в кожаной куртке, и всё время, пока Лев Аркадьевич читал текст, смотрела на Валентину так, будто та отняла у неё не дом, а последние тридцать лет. На выходе она вдруг сказала:
— Он вас в семьдесят четвёртом искал. Я помню. Он ко мне приходил, пьяный, за трёшкой на билет. Я ему не дала.
И пошла к машине.
Валентина никому ничего не рассказывала. Но Лев Аркадьевич, человек аккуратный, отправил Алине письмо: сроки такие-то, наследственное дело возобновлено, препятствий нет, а также сообщаю, что для снятия притязаний Валентина Андреевна передала истице жилой дом в деревне Богослово.
В субботу вечером в дверь позвонили.
Виктор Павлович стоял на площадке один, в рубашке, с пакетом. В пакете были огурцы, помидоры и трёхлитровая банка, замотанная в газету.
— Люда варенья дала, — сказал он. — Ежевичное.
— Проходи.
Он разулся. Долго возился со шнурками, потом прошёл на кухню и сел на тот же стул, где сидел адвокат в марте. Ящик стоял в углу, накрытый полотенцем. Виктор Павлович посмотрел на него, но ничего не спросил.
— Вы дом отдали, — сказал он.
— Отдала.
— Зачем?
— Затем, что твоей Алине в августе платить.
Он потёр ладонью колено.
— Я на неё три вечера орал. Она говорит: возьму. Я говорю: не возьмёшь. Она говорит: возьму, и я потом тебя же кормить буду, когда ты со своей котельной свалишься. — Он вдруг усмехнулся. — Наглая. Вся в бабку, наверно.
— Я не наглая, — сказала Валентина.
— Я не про вас, — сказал он. — Я про Нину Павловну.
Она поставила чайник, достала чашки, вынула из холодильника колбасу и сразу убрала обратно, потому что колбаса была вчерашняя.
— Ты ешь-то нормально?
— Нормально. — Он помолчал. — Вы не думайте, я вас мамой звать не буду. У меня язык не повернётся. Я и не хочу.
— И не надо.
— Вот и хорошо. — Он с облегчением выдохнул и сразу стал похож на человека, который сдал экзамен. — Я, знаете, чего приехал. У меня к вам вопрос один. Дурацкий.
— Спрашивай.
— Имя у меня было? Ну, тогда. Вы меня как назвать хотели?
Валентина стояла у плиты спиной к нему.
— Павлом, — сказала она. — В честь моего отца. Он у меня Павел Матвеевич был, в шестьдесят девятом помер.
Виктор Павлович долго молчал. Чайник зашумел, набирая, и в этом шуме он сказал:
— Меня Никитины Виктором записали. А по отчеству — Павлович. Он у меня Павел Егорович был. — Он потёр лицо руками, сверху вниз, как умываются. — Надо же.
Чай пили минут двадцать. Говорили про теплосети, про то, что в Тутаеве трубу третий год не могут поменять, про то, что в девятой больнице лифт стоит с апреля, и Валентина носит завтраки на четвёртый этаж пешком.
— Вам семьдесят два года, — сказал он. — Какие подносы. У вас квартира в центре, сдайте её к чёрту и сидите дома.
— И что я дома делать буду?
Он не нашёлся что ответить.
В дверях, уже обувшись, Виктор Павлович вытащил из кармана сложенный вчетверо листок и положил на тумбочку.
— Тут телефон мой и Людкин. Запишите куда-нибудь. Если что по здоровью — не соседке звоните и не в скорую сначала, а мне. Я на машине, я за час доеду.
— Доедешь, — повторила она.
— Доеду.
Он ушёл. Валентина заперла дверь, вернулась на кухню и переписала цифры в записную книжку, а потом ещё раз, на обороте квитанции за свет, — потому что книжку она могла потерять.
