— Ты мне только скажи, дорогая, у тебя там в недрах белого друга завалялось что-нибудь приличное, или мне сразу доставку оформлять на твой адрес? — Алла ввалилась в прихожую, обдав меня ароматом дорогих духов и шлейфом абсолютной уверенности в своем праве на мой обед.
Она даже не дождалась ответа.
Ее босоножки на тонкой шпильке звонко зацокали по ламинату в сторону кухни.
— Аллочка, привет, конечно. Может, сначала руки помоешь? Или хотя бы куртку снимешь? — я едва успела закрыть за ней дверь, чувствуя, как внутри начинает закипать привычное раздражение.
— Ой, не будь такой формалисткой, Маш! — донеслось уже из кухни под характерный звук открывающейся дверцы холодильника. — Я с утра на одних смузи, желудок уже сам себя переваривает. О, это что у нас? Сыр с плесенью? Андрей опять шикует?
Я зашла в кухню и замерла в дверях.
Алла стояла спиной ко мне, уверенно перебирая контейнеры.
Она выглядела как заправский ревизор, только вместо актов проверки у нее в руках уже была пачка дорогого бри, который мы с мужем купили для вечернего киномарафона.
— Это на вечер, Алла. Мы с Андреем планировали посидеть, — тихо сказала я, стараясь, чтобы голос не дрожал от злости.
— Да брось, тут целая головка! Я кусочек отщипну, вы и не заметите. Кстати, а почему морс в бутылке такой бледный? Клюкву пожалела?
Она отхлебнула прямо из горлышка, поморщилась и поставила бутылку обратно.
В этот момент я поняла, почему мой муж Андрей последние полгода называет ее не иначе как «Великая Саранча».
— Ты знаешь, Алл, Андрей очень просил не трогать продукты на этой полке, — я сделала шаг вперед, пытаясь закрыть холодильник.
— Твой Андрей — зануда и жмот, ты уж извини, — хохотнула подруга, вытирая губы тыльной стороной ладони. — Еды в мире полно, а ты из-за кусочка сыра готова подругу детства голодом морить?
Она бесцеремонно уселась на стул, закинув ногу на ногу, и начала распаковывать сыр.
— Ты ведь понимаешь, что это просто некрасиво? — спросила я, присаживаясь напротив.
— Некрасиво — это когда у тебя в гостях человек голодный, а ты лекцию по этикету читаешь. Ладно, проехали. Есть что-то к чаю? Только не эти диетические хлебцы, умоляю.
В этот момент в замке повернулся ключ.
Андрей вошел в квартиру непривычно тихо.
Когда он появился на пороге кухни, на его лице не дрогнул ни один мускул, хотя я видела, как побелели его костяшки пальцев, сжимавшие пакет с покупками.
— О, повар пришел! — радостно воскликнула Алла, даже не подумав убрать сыр. — Андрюш, а что у нас сегодня на горячее? Я как раз вовремя, да?
— Вовремя, — спокойно ответил муж, проходя к столу. — Как раз хотел провести дегустацию новой линейки соусов. Ты же у нас эксперт по чужим тарелкам, оценишь?
Алла довольно зажмурилась.
— Вот это разговор! А то твоя жена меня уже чуть ли не воровкой выставила из-за несчастного бри.
— Маша просто бережливая, — Андрей достал из пакета три небольшие стеклянные баночки без этикеток. — А я ценю честное мнение. Садись поближе, Аллочка.
Я посмотрела на мужа.
В его глазах плясали недобрые огоньки, которые обычно появлялись перед тем, как он решал сложную инженерную задачу на работе.
— Андрей, может не надо? — осторожно спросила я.
— Почему же? Гость хочет кушать, гость должен получить лучшее, — он выставил баночки в ряд. — Вот, смотри. Это мои новые разработки. Назвал их по степени интенсивности: «Дыхание», «Импульс» и «Финал».
— Ой, какие названия пафосные! — Алла уже потянулась за чистой ложкой. — И что, прямо острые? Я острое люблю, в Таиланде даже глазом не моргнула от их супчиков.
— Эти — особенные, — Андрей придвинул к ней баночку с мутной, темно-красной субстанцией, на которой маркером было написано «Финал». — Здесь концентрация вкуса доведена до абсолюта. Ручная работа, ингредиенты заказывал через знакомых из Мексики.
— Ну, посмотрим, что ты там нахимичил, — Алла зачерпнула полную чайную ложку, игнорируя предложенный Андреем кусочек хлеба.
— Алла, это концентрат! — вскрикнула я, но было поздно.
Подруга с вызовом посмотрела на Андрея и отправила ложку в рот.
Первые три секунды ничего не происходило.
Алла даже успела сделать глотательное движение и победно улыбнуться.
— Ну и что? Немного кисленько, чувствуется томат и…
Слова застряли у нее в горле.
Лицо Аллы в мгновение ока приобрело цвет спелого граната.
Ее глаза, и без того крупные, казалось, сейчас просто выскочат из орбит.
Она попыталась вдохнуть, но вместо этого издала странный хрипящий звук, похожий на свист проколотой шины.
— Ой, — спокойно констатировал Андрей, складывая руки на груди. — Кажется, «Финал» оправдал название.
Алла вскочила со стула, опрокинув чашку с остатками остывшего чая.
Она металась по кухне, разевая рот, как выброшенная на берег рыба.
Ее пальцы судорожно вцепились в край столешницы, а из глаз градом потекли слезы, смывая дорогую тушь.
— В-в-во… в-в-во-ды-ы! — просипела она, тыча пальцем в сторону крана.
Я подскочила к раковине, набрала стакан воды и протянула ей.
Алла выхватила его так резко, что половина выплеснулась на ее светлую блузку, но она этого даже не заметила.
Она жадно пила, но вода не приносила облегчения — капсаицин в соусе Андрея был маслянистым и только сильнее распределялся по слизистой.
— Это… ты… ты что… — она захлебывалась кашлем, ее лицо стало багрово-синим. — Уб-бить… хочешь?!
— Что ты, Алла, — в голосе Андрея звучала ледяная вежливость. — Я же предупредил: это авторский эксперимент. Кто же знал, что ты решишь есть соус для маринада пяти килограммов мяса чистыми ложками?
Алла схватила бутылку с морсом, которую сама же забраковала пять минут назад, и начала пить прямо из горлышка, громко сглатывая и всхлипывая.
— Маша! Сделай что-нибудь! У меня… у меня там всё горит! — она рухнула обратно на стул, закрыв лицо руками.
— Молоко, — коротко бросил Андрей, кивнув мне на холодильник. — Только давай без фанатизма, а то и его на вечер не останется.
Я достала пакет молока, налила полный стакан.
Алла пила его маленькими глотками, мелко дрожа всем телом.
Тишина в кухне стала звенящей, нарушаемой только ее судорожными вздохами.
— Это было подло, — наконец выдавила она, вытирая лицо салфеткой. — Ты специально это подстроил.
— Подстроил что? — Андрей приподнял бровь. — То, что ты залезла в мой холодильник без спроса и съела то, что тебе не предлагали? Я просто поставил банку на полку. Остальное — твой выбор.
— Мы подруги! — она повернулась ко мне, ища поддержки. — Маш, ты видела? Он же мог меня покалечить! У меня, может, ожог пищевода теперь!
— Алла, я просила тебя не трогать продукты, — я почувствовала, как во мне просыпается какая-то холодная, жесткая уверенность. — Ты сама сказала, что я жмот и зануда. Ты проигнорировала мою просьбу, ты проигнорировала предупреждение Андрея. Что ты хочешь услышать?
— Я хочу услышать извинения! — почти взвизгнула она, но тут же схватилась за горло — кричать было больно.
— Извинения за то, что ты съела наш соус? — Андрей усмехнулся. — Знаешь, Алла, эта баночка стоит примерно две тысячи рублей, если считать ингредиенты и время. Я не буду выставлять тебе счет. Считай это бесплатным мастер-классом по личным границам.
Алла замолчала.
Она смотрела на нас так, будто видела впервые.
Вся ее напускная веселость и наглость испарились, оставив после себя обиженную, заплаканную женщину в испорченной блузке.
— Я, пожалуй, пойду, — тихо сказала она, вставая и пошатываясь.
— Да, пожалуй, это лучшая идея за сегодня, — кивнул Андрей. — Только баночку поставь на место. Она мне еще пригодится.
Когда за ней закрылась дверь, я обессиленно опустилась на стул.
— Андрей, это было… жестко. Что ты туда намешал?
— Экстракт «Каролинского жнеца», — спокойно ответил он, убирая соусы. — Плюс немного горчичного масла для вязкости. Жить будет, но вкус еды почувствует дня через три. Не раньше.
— А если бы она реально в больницу загремела?
Андрей поставил баночки обратно на верхнюю полку, ровно в ряд, как солдат на плацу, и только потом обернулся.
— Маш, эта банка стояла там девять дней. Я в неё мясо на шашлык мариновал в позапрошлые выходные, помнишь? Ты ещё говорила, что запах на весь подъезд.
— Помню.
— Я её не для Аллы сварил. Я просто перестал её прятать.
Он сказал это спокойно, без всякой позы, и от этого мне стало ещё хуже.
— То есть ты знал, что рано или поздно она в неё влезет.
— Я предполагал. — Он налил себе воды, выпил залпом. — Она в прошлый раз выпила мой кефир для закваски. В позапрошлый — сожрала три пирожных, которые я на день рождения твоей мамы делал. Я тогда в четыре утра встал, чтобы новые сделать. Ты мне сказала: «Ну она же не со зла».
— Она не со зла.
— Я знаю, что не со зла, — Андрей поставил стакан. — От этого не легче, Маш.
Кино мы в тот вечер не смотрели.
Бри лежал на тарелке распотрошённый, с рваным краем, и я его в итоге просто убрала в контейнер, потому что аппетита не было ни у кого.
Я лежала в темноте и злилась.
Причём не на Аллу — на неё я злилась привычно, фоном, лет двадцать подряд.
Я злилась на мужа за то, что он устроил всё это в моей кухне, при мне, не спросив меня.
— Ты мог со мной посоветоваться, — сказала я в потолок.
— Мог, — согласился Андрей. — И ты бы сказала «не надо».
— Сказала бы.
— Вот поэтому и не посоветовался.
Он повернулся на бок, спиной ко мне, и через десять минут уже дышал ровно.
А я лежала ещё часа полтора.
Первое сообщение пришло в 6:47 утра.
«Маша я всю ночь не спала. Горло дерёт, в желудке огонь. Еду в платную, буду делать обследование. Надеюсь ты понимаешь что это уже не смешно».
Через сорок минут — фотография чека. Приём гастроэнтеролога, две тысячи восемьсот.
Ещё через час — скрин заключения, снятый так криво, что читались только слова «гиперемия слизистой» и «рекомендовано».
«Диагноз: химическое раздражение. Мне назначили лечение на месяц. Плюс диета. Плюс я взяла больничный, а у меня оклад плюс процент, я теряю деньги».
Я сидела с телефоном на той самой кухне и чувствовала, как у меня потеют ладони.
«Алла, я тебе искренне сочувствую. Но ты сама взяла ложку из банки с надписью, после того как я тебя дважды попросила не трогать».
«То есть тебе не жалко подругу? Двадцать пять лет дружбы и вот так?»
«Мне жалко. Я просто не понимаю, чего ты хочешь».
«Я хочу чтобы твой муж возместил лечение и извинился. По-человечески. И всё».
Я тогда впервые за утро выдохнула. Возместить лечение — это звучало почти нормально. Три тысячи за приём, ну пусть ещё на лекарства.
К обеду в чате одноклассников — том самом, где двести сообщений в год и все они про «с днём рождения!» — появился текст на полтора экрана.
Про то, как она зашла к подруге детства, как её накормили химическим оружием, как она чуть не задохнулась, как её вырвало в подъезде, как её муж подруги стоял и снимал это на телефон.
Телефон Андрей, разумеется, не доставал. Но в тексте он снимал.
Дальше пошли ответы.
«Алка, ты как?? Кошмар какой».
«Это вообще подсудное дело».
«Маш, а вы что скажете?»
Я смотрела на эти сообщения и физически ощущала, как тридцать восемь человек ждут, когда я начну оправдываться.
Я не стала.
Я вышла из чата. Через час меня туда добавили обратно.
А вечером я сделала то, о чём потом жалела дольше всего.
Я не сказала Андрею.
Я просто открыла приложение банка и перевела Алле пятнадцать тысяч. С припиской: «На врача и лекарства. Давай закроем эту историю».
Мне казалось, что я поступаю умно. Что я гашу пожар маленькой суммой, что это дешевле нервов, что Алла возьмёт деньги, успокоится, и через месяц мы будем вспоминать это как дурацкий случай.
Я двадцать пять лет гасила Аллины пожары. Я умела это делать лучше, чем что-либо ещё.
Она прочитала перевод сразу. Написала: «Спасибо. Хоть кто-то в вашей семье человек».
Я выдохнула и пошла жарить сырники.
На следующее утро в чате висел скриншот моего перевода.
Обрезанный так, что не видно было ни назначения, ни моего сообщения. Только сумма и её текст сверху:
«Начали платить. Значит, сами понимают, что натворили. Но пятнадцать тысяч это даже не половина. Мне лечиться месяц, я на больничном, я теряю шестьдесят с лишним. Я не хочу скандала, я хочу справедливости».
Я стояла с лопаткой в руке и смотрела на экран.
Сырники начали подгорать.
Первым позвонил не Андрей. Первой позвонила мама.
— Маша, что у вас там происходит? — голос у неё был тот самый, из детства, которым она спрашивала, кто разбил сахарницу.
— Ничего не происходит. Алла съела ложку острого соуса.
— Мне Ленка Соболева прислала. Там написано, что она в больнице.
— Она не в больнице, мам. Она сходила к платному врачу.
— Маша. — Мама сделала паузу. — Это же Аллочка.
Вот в этом «Аллочка» было всё.
Мне восемь лет, я прихожу с улицы, а на нашей кухне сидит худая девочка в чужих колготках и ест мамин суп. Её мать пьёт третью неделю. Мама подкладывает ей вторую котлету и говорит: «Ешь, Аллочка, у нас много».
Мне двенадцать, Алла живёт у нас три недели, спит на раскладушке в моей комнате, и мама покупает ей школьную форму на свою зарплату медсестры.
Мне пятнадцать, и мама говорит: «Ты не жадничай, у тебя всё есть, а у неё никого нет».
— Мам, ей тридцать восемь лет, — сказала я.
— И что? Человек не меняется. Она как приблудный котёнок была, так и осталась. Ты ей позвони и помирись.
— Она требует шестьдесят тысяч.
— Значит, отдайте шестьдесят тысяч и живите спокойно! — мама повысила голос. — Что вы, обеднеете? У тебя муж инженер, ты работаешь, детей нет, куда вам девать?
Я положила трубку и минут пять смотрела на подгоревшие сырники.
«Детей нет» мама вставляла всегда, когда речь заходила о деньгах. Восемь лет вставляла.
Андрей пришёл в семь.
Он не орал. Он вообще редко орал, и от этого было хуже.
Он положил телефон на стол экраном вверх, скриншотом моего перевода вверх, и спросил:
— Это правда?
— Правда.
— Ты дала ей пятнадцать тысяч.
— Я хотела, чтобы это закончилось.
— Маш. — Он сел, потёр лицо ладонями. — Ты понимаешь, что ты сделала? Ты за меня признала вину. Теперь в этом чате триста лет будут рассказывать, что мы откупались.
— Я написала «на врача». Она обрезала.
— Конечно, обрезала. — Он усмехнулся, невесело. — Я не про неё. Я про тебя. Я тебе полгода говорю: она садится тебе на голову, потому что ты каждый раз платишь. Едой, деньгами, временем, нервами. Я один раз в жизни поставил банку на полку и не убрал её. А ты через сутки перевела ей деньги.
— Я испугалась, — сказала я честно. — Я испугалась, что она напишет заявление.
— За что заявление? За то, что она в чужом холодильнике хозяйничала?
— За причинение вреда здоровью.
— Пусть пишет. — Андрей пожал плечами. — Я ей соус в рот не заливал. Я предупредил при свидетеле. Ты этот свидетель, если что.
— Вот именно, что я, — сказала я. — Я твоя жена. Меня никто не будет слушать.
Мы помолчали.
— Ты жалеешь, что я это сделал? — спросил он.
Я подумала.
— Я жалею, что ты сделал это, не сказав мне. И я жалею, что перевела деньги, не сказав тебе. Мы с тобой два молодца.
Он хмыкнул.
— Красивая пара.
Ночью я не спала опять и к утру приняла решение, которое, наверное, надо было принять лет пятнадцать назад.
Я поехала к Алле сама.
Она снимала однушку в новом районе, в доме, который выглядел дорого только на рендерах застройщика. Лифт пах строительной пылью. На двери не было коврика.
Открыла она в халате, без макияжа, и я на секунду её не узнала.
Без ресниц, без бровей, нарисованных под углом, она была просто уставшая сорокалетняя женщина с обветренными губами.
— О, — сказала она. — Приехала.
— Приехала. Пустишь?
В квартире было мало мебели и много коробок. Возле балконной двери стояли три штуки, заклеенные скотчем, с надписью маркером: «косметика, август».
На кухонном столе лежала стопка почтовых конвертов. Верхний был вскрыт, и я успела прочитать шапку: банк, название знакомое, слово «задолженность» жирным.
Алла проследила мой взгляд и, не торопясь, накрыла конверты полотенцем.
— Чай будешь? — спросила она. — У меня только пакетики.
— Буду.
Мы сели. Она поставила передо мной кружку с отбитой ручкой.
— Как горло? — спросила я.
— Нормально уже, — сказала она и тут же поправилась: — То есть дерёт. Особенно с утра.
— Алла.
— Что?
— Давай я тебя отвезу на гастроскопию. Прямо сегодня. Я оплачу, любую клинику выбирай. Если там ожог или эрозия — Андрей оплатит всё лечение, весь больничный, и приедет извиняться лично. Я тебе это обещаю, и он это подтвердит, я с ним уже говорила.
Она поставила кружку.
— Ты мне не веришь.
— Я тебе предлагаю проверить.
— Мне не нужна ваша жалость, — сказала она громко. — Мне нужно, чтобы вы просто по-человечески…
— Поехали, Алла. Машина внизу.
Она молчала секунд десять.
Потом сказала:
— Мне гастроскопию нельзя, у меня рвотный рефлекс сильный.
— Под наркозом делают. Дороже, но делают.
— Я боюсь наркоза.
— Тогда рентген с барием. Или к другому врачу, пусть напишет нормальное заключение, не обрезанное.
— Ты меня в чём обвиняешь? — Она вскинулась. — В том, что я вру? Двадцать пять лет дружбы, и ты…
— Покажи заключение целиком, — сказала я.
Вот тут она сдулась.
Не сразу. Сначала было ещё минуты три про то, какая я стала чёрствая, как меня изменил Андрей, как я всегда была немножко высокомерная, ещё в школе, просто хорошо это скрывала.
А потом она вдруг замолчала на середине фразы, взяла телефон, потыкала в него и молча повернула ко мне экраном.
Заключение целиком.
«Со слов пациентки — употребление острой пищи. Объективно: зев спокоен. Гиперемия слизистой глотки минимальная. Данных за химический ожог нет. Рекомендовано: щадящая диета 3-5 дней, обильное питьё. Больничный лист не показан».
Я читала долго. Дольше, чем нужно было.
— Больничный ты не брала, — сказала я.
— У меня нет больничных, — ответила она ровно. — Я не в штате. Я по договору. Салон закрылся в мае, я вообще-то работаю на себя, продаю корейскую косметику. И это, если тебе интересно, идёт так себе.
— Алла.
— Что «Алла»? — Она откинулась на стуле. — Да, я вру. Ну и что ты со мной сделаешь? В полицию заявишь?
— Я хочу понять, зачем.
— Затем, что у меня за квартиру не плачено полтора месяца, — сказала она спокойно, будто про погоду. — Затем, что у меня три кредитки закрыты минималкой, и одна уже не закрывается. Затем, что твой муж при мне же надо мной поиздевался, и мне было так стыдно, что я в лифте ревела. А потом я подумала: ну хоть какая-то польза.
— Ты могла попросить.
— У кого? У тебя? — Она посмотрела на меня почти с любопытством. — Маш, я у тебя двадцать пять лет прошу. Всё время. Бутерброд, кофточку, до зарплаты, переночевать. Ты каждый раз даёшь. И каждый раз у тебя такое лицо.
— Какое?
— Такое, — сказала она. — Как у твоей мамы, когда она мне вторую котлету накладывала. Доброе-предоброе.
Я не нашлась, что ответить.
— А тут я хоть не просила, — добавила она. — Тут я как бы требовала. Разница есть.
— Есть, — согласилась я. — Разница в том, что теперь тридцать восемь человек думают, что мой муж травит гостей.
Она пожала плечами.
— Ну напиши там что-нибудь.
— Я напишу правду.
— Пиши, — сказала она и отвернулась к окну. — Мне уже всё равно. Я в этом чате в основном для того, чтобы знать, у кого дни рождения. Я на дни рождения хожу поесть, если честно.
Это она сказала уже без всякого вызова, просто как факт, и вот от этого мне стало по-настоящему нехорошо.
Я допила остывший чай.
— Пятнадцать тысяч, — сказала я. — Верни.
— Потратила.
— На что?
— За квартиру частично отдала.
— Ладно.
Она резко повернулась.
— Что «ладно»?
— Ладно, оставь себе, — сказала я. — Это последние деньги, которые ты от меня получаешь. Не потому что ты плохая. Потому что я больше не хочу.
— Не хочешь чего?
— Не хочу быть человеком, у которого ты берёшь.
Она смотрела на меня, и я видела, как она подбирает, чем ответить, — и не находит.
Я встала.
— Если тебе будет совсем плохо — я имею в виду по-настоящему плохо, больница, беда, что-то такое — позвони. Я приеду.
— Как благородно, — сказала она.
— Как есть.
В дверях я обернулась.
— И убери пост.
— Не уберу, — ответила Алла. — Пусть висит. Я тоже не идеальная, Маш. Я мстительная.
Она сказала это почти весело, и в этой весёлости было столько привычного, знакомого, аллиного, что я поняла: ничего в ней не сломалось. Ей неловко минут на сорок, а потом она пойдёт красить брови.
Пост она не убрала.
Я написала в чат один раз. Коротко: что предложила Алле оплатить любое обследование в любой клинике, что она отказалась, что в её заключении, которое она мне сама показала, написано «данных за химический ожог нет», и что деньги я перевела до того, как узнала об этом.
Скриншот заключения я не выкладывала. Не смогла.
Потом были два дня, которые я не хочу вспоминать.
Ленка Соболева написала, что «в любой ситуации есть две стороны и вообще давайте не будем выносить». Костя Пименов написал «ну вы даёте, мужики, за сыр воевать». Четверо просто вышли из чата.
Тётя Валя, Аллина двоюродная тётка, позвонила мне и минут двадцать объясняла, что сирот обижать грех.
Мама не звонила три дня. На четвёртый позвонила и сказала:
— Я с Аллочкой поговорила.
— И?
— Она мне сказала, что ты её унизила.
— Мам, она врала. Про больничный, про лечение, про всё.
Долгая пауза.
— Я знаю, — сказала мама. — Она мне сама призналась, она реветь начала. Маш, у неё же ничего нет.
— У неё нет, потому что она так живёт. Не потому что я плохая.
— Я не говорю, что ты плохая.
— Ты говоришь это с восьмого класса, мам.
Мама помолчала. Потом сказала совсем другим голосом, тихим:
— Я, наверное, зря тебя тогда так воспитывала. Я думала, будешь добрая.
— Я добрая.
— Ты жёсткая стала.
— Мам, я один раз в жизни сказала «нет». Один раз.
— Ну вот и я про то, — сказала мама. — Раньше не говорила.
Мы попрощались как-то скомканно, и я поняла, что с ней это будет тянуться ещё долго. Может, всегда.
Вечером Андрей достал с верхней полки все три банки и выставил на стол.
— Что ты делаешь? — спросила я.
— Выливаю.
— Не надо.
— Надо. — Он открутил крышку с «Финала». — Маш, я эти два дня думал. Я поступил как… — он поискал слово, — как человек, который очень долго терпел и очень красиво разрядился. Мне было приятно ровно пятнадцать минут.
— А потом?
— А потом ты за меня платила. И в чате, и матери своей объясняла, и к ней ездила одна. Я в это время на работе сидел и радовался, какой я остроумный.
Он вылил соус в раковину, пустил воду и сразу закашлялся от паров.
— Господи, — просипел он, отшатнувшись. — Она это ложкой ела.
— Ложкой.
— Сумасшедшая женщина.
Мы стояли, оба задыхаясь от запаха, и в какой-то момент я засмеялась, а потом уже не могла остановиться, и смеялась так, что села на пол у кухонного гарнитура, и Андрей сел рядом.
— Извини, — сказал он.
— И ты меня.
— Ты за что?
— Я тебя предала за пятнадцать тысяч.
— Дёшево, — сказал он. — Могла хотя бы за шестьдесят.
Через полторы недели пришло сообщение.
«Машк, привет! Ты не обижаешься надеюсь? Я в четверг мимо вас еду, часа в два, заскочу на полчасика».
Я перечитала его дважды. Ни слова про пост, ни про деньги, ни про то, что было.
Просто «заскочу на полчасика», как всегда, как двадцать пять лет подряд.
Я долго держала палец над клавиатурой. Мне хотелось написать длинно — про маму, про раскладушку в моей комнате, про то, что я до сих пор помню, в каких колготках она пришла к нам в первый раз.
В итоге я написала два слова.
«Не заскакивай».
Она прочитала сразу. И не ответила ничего.
В четверг в два часа я всё равно сидела на кухне и слушала лифт.
