— Ты серьезно считаешь, что две бутылки водки и ведро свинины дают тебе право сидеть за этим столом наравне с остальными?
Голос Алексея прозвучал сухо, без тени той дружелюбной хрипотцы, к которой я привык за годы нашего поверхностного знакомства.
Он стоял у массивного дубового стола, заставленного запотевшими бутылками с иностранными этикетками, и брезгливо рассматривал наши пакеты, которые мы только что выгрузили из багажника.
— Леш, я не совсем понимаю тон, — я замер с упаковкой сока в руках, чувствуя, как внутри начинает закипать глухое раздражение. — Мы привезли то, что обычно берут на пикник. Хорошее мясо, овощи, приличный алкоголь.
— «Обычно» — это для студентов в общаге, Игорь, — Алексей обернулся к остальным гостям, которые с нескрываемым интересом наблюдали за сценой. — Посмотрите на этих уникальных людей. Либо они патологически бедны, либо просто не имеют ни капли уважения к хозяевам дома.
Моя жена, Марина, побледнела. Она аккуратно поставила пакет с зеленью на край скамейки и сделала шаг назад, словно пытаясь отгородиться от этого внезапного потока холодного высокомерия.
— Мы ехали к друзьям на майские, а не на аукцион тщеславия, — тихо произнесла она.
— К друзьям? — Вера, хозяйка дома, вышла из-за спины мужа, поправляя безупречный маникюр. — Друзья, Мариночка, понимают, каких вложений требует прием такого уровня. У нас здесь мраморная говядина зернового откорма, коллекционный коньяк и виски, который не в каждом бутике найдешь. А вы притащили этот… «социальный набор» из супермаркета за углом.
— И что теперь? — спросил я, чувствуя, как атмосфера праздника рассыпается в прах. — Нам забрать свои вещи и уехать, чтобы не портить вам эстетику стола?
— Зачем же так радикально, — Вера тонко улыбнулась, и в этой улыбке не было ни капли тепла. — Мы люди гостеприимные. Просто в нашем кругу принято соблюдать баланс. Если вы не можете вложиться финансово, вы вполне можете компенсировать это своим участием в благоустройстве территории.
Мы с Мариной переглянулись. Я всё еще надеялся, что это какой-то изощренный, дурацкий розыгрыш в стиле «скрытой камеры». Но лица сидевших за столом пар — Стаса с Ольгой и Виктора с Еленой — оставались бесстрастными. Они медленно потягивали дорогое вино, демонстративно игнорируя назревающий конфликт.
— Каким еще участием? — осторожно уточнила Марина.
Вера грациозно наклонилась и вытащила из-под террасы две новенькие штыковые лопаты. Металл звякнул о бетонную плитку с неприятным, режущим слух звуком.
— Там, за баней, две большие грядки под картофель, — Вера указала рукой в сторону огорода. — Почва тяжелая, Леше одному не справиться, а нанимать рабочих сейчас дорого — сезон. Перекопаете их до вечера, и тогда милости просим к столу. Мы посчитали: ваш трудодень как раз покроет разницу в стоимости продуктов.
— Ты сейчас на полном серьезе предлагаешь моим гостям — моим друзьям — отработать еду на огороде? — мой голос стал подозрительно тихим.
— Игорь, не драматизируй, — Алексей подошел ближе, похлопав меня по плечу, но я резко сбросил его руку. — Это нормальные, партнерские отношения. Мы обеспечиваем люкс-отдых, вы помогаете с хозяйством. Чисто символическая отработка. В наше время бесплатный сыр бывает только в мышеловке, ты же взрослый мальчик, должен понимать.
— Символическая? — Марина посмотрела на свои руки, потом на лопаты. — Мы приехали отдыхать. Мы привезли продукты, которых хватило бы на неделю.
— Этой свининой вы можете кормить своих коллег в офисе, — вмешалась Ольга, гостья за столом, не отрывая взгляда от бокала. — А здесь люди привыкли к определенному качеству. Вера права, справедливость должна быть во всем.
Я чувствовал, как во мне поднимается ледяная волна спокойствия. Такое бывает, когда разочарование достигает своего пика и спорить становится просто не о чем.
— Значит, прайс за вход — вскопать огород? — спросил я, глядя Алексею прямо в глаза.
— Ну, если хочешь называть это прайсом, — Леша пожал плечами. — Я бы назвал это социальным взносом. Не хочешь лопату — можешь выкупить свое право на отдых. Пять тысяч с человека, и мы забудем о грядках.
— Пять тысяч за возможность поесть твоего «премиального» мяса? — я усмехнулся. — Ты сам-то себя слышишь?
— Я слышу, что ты пытаешься проехать на чужом горбу в рай, — отрезал Алексей. — Мы потратили на этот стол больше ста тысяч. С какой стати я должен кормить вас деликатесами за счет своего бюджета?
— Мы тебя об этом не просили, — тихо сказала Марина. — Мы привезли свое мясо. Мы могли бы пожарить его отдельно.
— На моем мангале? — Вера театрально вскинула брови. — Моими дровами? На моей земле? Ребят, вы либо копаете, либо оплачиваете, либо… ну, вы сами понимаете. Третьего не дано.
В этот момент на дорожке показался соседский паренек, Димка, который иногда помогал Алексею по хозяйству. Он подошел к террасе, явно смущенный присутствием большого количества людей.
— Алексей Иванович, я это… закончил в сарае. Вы говорили, еще грядки надо? — спросил парень.
Алексей раздраженно махнул рукой в нашу сторону.
— Иди, Дима, отдыхай. У меня тут волонтеры образовались. Решили, так сказать, физическим трудом долг чести отдать.
Я посмотрел на лопаты, потом на холеные лица «друзей». В голове всплывали моменты нашего общения: как Алексей просил меня помочь с оформлением документов на эту самую дачу, как Вера звонила Марине за советом по дизайну… Тогда о «партнерских отношениях» и «социальных взносах» речи не шло.
— Знаешь, Леш, — начал я, стараясь говорить максимально ровно. — Ты сегодня преподал нам отличный урок. Я ведь всегда считал тебя человеком широкой души, а оказалось, что душа у тебя размером с чековую ленту из супермаркета.
— Ой, только давай без пафоса, — скривилась Вера. — Лопаты берете или как? Учтите, через час мы подаем закуски. Кто не работает — тот не ест.
— Мы берем, — сказал я, подмигнув Марине.
Она посмотрела на меня с недоумением, но, увидев мой взгляд, промолчала. Мы взяли лопаты и направились в сторону бани.
— Вот это по-нашему! — донеслось нам в спину одобрительное восклицание Виктора. — Труд облагораживает!
Оказавшись за баней, подальше от глаз компании, я воткнул лопату в землю.
— Игорь, ты что, серьезно собрался копать? — прошептала Марина, ее голос дрожал от сдерживаемых слез.
— Ни секунды, — я обнял её за плечи. — Мы сейчас сделаем кое-что другое. У тебя ключи от машины в кармане?
— Да, — она кивнула.
— Иди тихо к багажнику. Забирай всё, что мы привезли. Всё до последней салфетки. Сложи в машину и жди меня. Я сейчас приду.
— А лопаты?
— А лопаты останутся здесь. Как символ их гостеприимства.
Я дождался, пока Марина скроется за домом, и прошел к мангальной зоне. Там уже весело потрескивали угли. Алексей стоял спиной ко мне, обсуждая со Стасом вкус какого-то редкого бурбона.
— Слушай, Леш, — позвал я его.
Он обернулся, самодовольно улыбаясь.
— Что, уже устали?
— Лопаты за баней, — сказал я. — Обе воткнуты в дальнем углу, у компостной кучи. Землю я не трогал.
Алексей моргнул. Он был из тех людей, которые плохо переносят, когда разговор идёт не по заготовленному сценарию.
— В смысле — не трогал?
— В прямом. Мы уезжаем. Продукты я уже убрал в машину, всё до салфетки, как договаривались. Ваш стол я ничем не испортил.
За спиной у него Стас поставил бокал и с преувеличенным интересом стал разглядывать угли. Вера появилась на террасе мгновенно, будто стояла там всё это время.
— Ну и прекрасно, — сказала она. — Я, честно говоря, так и предполагала. Люди, которые считают чужие деньги, обычно очень легко обижаются.
— Мы никого не обижали, — сказал я. — Просто ты, Леш, сегодня выставил прайс, а мы решили не покупать.
— Игорь, ты сейчас на эмоциях, — Алексей шагнул ко мне, понизив голос, будто мы вдвоём в комнате. — Ну пошутили, ну перегнули. Оставайтесь. Никто вас копать не заставляет, ешьте что хотите.
Вот это меня и добило — не грядки, а то, как быстро он согласился отменить принцип, который тридцать минут назад называл справедливостью. Значит, принципа никакого и не было. Была проверка: проглотим или нет.
— Спасибо, не надо, — сказал я. — Я, пока шёл к тебе, вспоминал прошлый июль. Твоя тёща умерла в феврале, участок был на ней, дом не оформлен, у нотариуса вылезла ошибка в свидетельстве. Я тебе три месяца собирал бумаги, ездил в архив в Верхнюю Пышму, дважды переделывал техплан с кадастровым инженером и один раз ходил вместо тебя в суд. Счёт я тебе тогда не выставил.
— Ты мне это сейчас в лицо тычешь? — Алексей побагровел.
— Нет. Я просто закрываю тему социальных взносов. По-моему, я вперёд лет на десять внёс.
— Так, всё, хватит, — Вера постучала ногтем по перилам. — Игорь, ты сейчас очень жалко выглядишь. Никто тебя не просил, ты сам предлагал, по-дружески.
— Именно, — сказал я. — Вот и я об этом.
Елена, жена Виктора, вдруг начала подниматься со скамейки — приподнялась сантиметров на десять, посмотрела на мужа и села обратно. Виктор аккуратно подвинул к ней тарелку с сыром.
Я пошёл к калитке. Никто не окликнул. За спиной кто-то — кажется, Ольга — сказал негромко, но так, чтобы долетело: «Господи, какая мелочность».
У ворот стоял Димка, ковырял носком кроссовка гравий.
— Дим, а сколько тебе Алексей Иванович за грядку платит? — спросил я.
Парень пожал плечами.
— Пятьсот. За две — тыщу. Только он за сарай ещё с прошлого раза не отдал, сказал, потом вместе посчитаем.
Я вытащил из багажника один из пакетов — тот, где лежала шея, уже замаринованная Мариной с вечера, — и поставил ему под ноги.
— Забирай. Испортится, пока мы доедем.
— Да ну, не надо…
— Надо. И за сарай спроси сегодня, при гостях. При гостях люди платят охотнее.
Он засмеялся, неуверенно, всё ещё не понимая, что происходит.
В машине Марина сидела прямая, как на приёме у стоматолога, и смотрела перед собой. Я выехал на грунтовку, и минут пять мы молчали, только гравий стучал по днищу.
— Я ему кухню три недели рисовала, — сказала она наконец. — Бесплатно. Она мне писала в час ночи «Мариночка, а вот этот оттенок не будет холодить?». Я вставала и отвечала.
— Знаю.
— Я не могу понять, когда это началось. Мы же с ними в Крым ездили. Мы у них ночевали, когда у нас трубу прорвало.
— Может, оно и не начиналось. Может, они всегда так думали, просто раньше не было повода сказать вслух.
Марина открыла окно, и в салон полетел запах разогретой хвои и чьего-то далёкого дыма.
— Всё равно унизительно, — сказала она. — Больше всего то, что остальные сидели. Ленка ведь мне в марте плакалась про своего Витю час по телефону.
Мы доехали до города к семи, купили по дороге хлеба, разложили мясо по контейнерам и полвечера возились с этой едой, которой было слишком много для двоих. Марина сначала гремела крышками, потом села на табуретку и заплакала — коротко, зло, вытирая лицо ладонью, как ребёнок.
Вечером в общем чате «Шашлыки и всё такое» появилось сообщение от Алексея. Длинное. Про то, что некоторые люди приезжают на всё готовое, привозят «символические» пакеты, а потом устраивают истерику, когда им намекают на элементарную порядочность. Что дружба — это баланс, а не паразитирование. Что он никого не держит.
Стас поставил лайк и написал: «Всё верно, Лех. Наболело у всех».
Марина читала это, сидя на кухне, и я видел, как у неё дрожит верхняя губа.
— Не отвечай, — сказал я. — Они этого и ждут. Будет двадцать сообщений, и все останутся при своём.
— Я не буду двадцать.
Она набрала одно. «Леша, кухню, которую я тебе спроектировала бесплатно, ты можешь считать своим социальным взносом за меня. Считай, я вышла из баланса». И покинула чат.
Меня из чата удалили сами, минут через десять, даже не дав дочитать, что ответил Виктор.
Дней через пять Елена написала Марине в личку: «Марин, прости нас. Мне было очень стыдно, я хотела встать, но там такая обстановка была, я растерялась». Марина показала мне переписку и спросила, что отвечать. Я сказал, что не знаю. Она ответила «Ничего страшного» и больше Елене не писала.
А в конце мая Вера прислала ей сообщение: «Мариночка, привет! Не сердись, все погорячились. Скинь, пожалуйста, те подборки по фасадам, которые ты делала, у меня телефон слетел». Марина полчаса сидела с телефоном в руках, потом набрала: «Восстановление проекта и подбор материалов — двенадцать тысяч, предоплата пятьдесят процентов». Ответа не было.
Я думал, на этом всё и кончится. Что мы просто вычеркнем четыре пары и будем на майские ездить к её родителям в Каменск, как ездили до того, как разбогатели наши знакомые.
Двадцать восьмого мая мне позвонил Алексей.
— Игорёк, привет! — голос был точно такой, как в лучшие годы, тёплый, с хрипотцой. — Ты не в обиде на меня, надеюсь? Мы там все накушались, наговорили ерунды.
— Слушаю тебя, Леш.
Пауза. Он явно рассчитывал на другое начало.
— Тут такая тема… Сосед мой новый, Поляков, который слева участок взял осенью, — он в суд подал. Требует снести баню и навес. Пишет, что у меня отступа нет, что вода с крыши к нему течёт и снег сходит. Ещё какая-то часть навеса, говорит, к нему на сорок сантиметров залезла. Я в шоке, честно. Он же сам мне рукой махал, когда мы строились.
— Иск на руках?
— Курьером принесли. И вот это, определение, что ли. О подготовке.
— Приезжай завтра в контору. Кирова, восемнадцать, второй этаж. К одиннадцати сможешь?
— Да чего к тебе ехать, ты скажи по телефону, что делать-то?
— По телефону я скажу «наймите юриста». Приезжай.
Он приехал в половине двенадцатого, в светлых брюках, с папкой, и с порога начал рассказывать, какой Поляков сутяжник и как у него всё сложно с головой. Я дал ему выговориться минут семь, потом попросил документы и стал читать.
Дело было так себе. Баня стояла в метре двадцати от границы вместо трёх, скат кровли смотрел на соседа, водоотвода не было вообще, снегозадержателей — тоже. Навес мангальной зоны действительно уехал за границу, судя по схеме — на треть метра с лишним. Плюс к иску была приложена переписка, где Алексей год назад писал Полякову: «Это моя земля, как хочу, так и строю, идите в суд, если делать нечего». Такие сообщения в делах о сносе украшают позицию ответчика лучше всего.
— Ну что? — спросил он, откинувшись на стуле. — Ерунда же?
— Не ерунда. Снос бани маловероятен, суды на это идут неохотно, но навес придётся резать. И кровлю переделывать, и водоотвод ставить, и снегозадержание. Будет судебная экспертиза, она определит, устранимо ли нарушение без сноса. Готовиться надо к тому, что часть требований удовлетворят.
— То есть ты меня уже похоронил.
— Я тебе назвал реальный расклад. Обещать полный отказ в иске я не буду.
Он побарабанил пальцами по столу.
— Ладно. Когда начнёшь?
Я достал из ящика бланк, развернул к нему.
— Договор. Ведение дела в первой инстанции — восемьдесят тысяч. Экспертиза оплачивается отдельно, по счёту экспертного учреждения, это ещё тысяч тридцать-сорок. Предоплата шестьдесят процентов.
Он посмотрел на бланк. Потом на меня. Потом снова на бланк, будто там могла смениться цифра.
— Ты серьёзно.
— Совершенно.
— Игорь, — он засмеялся, но нехорошо. — Ты сейчас за майские мне мстишь, да? Восемьдесят тысяч со своего.
— Восемьдесят — это мой обычный прайс по земельным спорам с экспертизой. Хочешь, покажу три договора за этот год, там те же цифры. Со «своих» я раньше брал ноль. Ты сам объяснил, что так неправильно и что баланс должен быть во всём.
— Это низко.
— Это счёт. Ты можешь его не оплачивать. В городе полно юристов, некоторые возьмут пятьдесят. Только по этому делу тебе нужен человек, который видел твои документы на дом и знает, откуда там взялись расхождения по площади. Такой человек в городе один, и он сидит перед тобой.
Он молчал долго, минуты полторы. Я не помогал ему это молчание закончить.
— Карта или наличными? — спросил он наконец.
— Карта. Чек пришлю на почту.
Он перевёл сорок восемь тысяч прямо там, со счёта на телефоне, подписал договор и, уже вставая, сказал:
— Ты хоть понимаешь, что дружбу за деньги не купишь?
— Понимаю, — сказал я. — Ты в мае то же самое пытался сделать, только в другую сторону.
Дома я рассказал Марине. Она выслушала, поставила чашку в раковину и сказала:
— Откажись.
— Почему?
— Потому что мне противно, что ты вообще с ним разговариваешь. Ты будешь полгода спасать его баню. Его! После того, как он мне лопату в руки совал.
— Я не спасаю его баню. Я делаю работу и беру за неё деньги.
— Ты берёшь деньги, а он потом всем расскажет, что ты за него бегаешь.
— Пусть рассказывает.
Она посмотрела на меня внимательно, как смотрят на человека, у которого в лице появилось что-то новое.
— Игорь, скажи честно. Тебе приятно было, когда он подписывал?
Врать ей смысла не было.
— Да. Секунд двадцать было очень приятно.
— Вот, — сказала она. — Вот это мне и не нравится. Ты сейчас с ним в одну игру играешь, только вежливее.
Мы поссорились. Не громко, по-нашему: она ушла в комнату и включила сериал, я вымыл посуду, потом сел работать и до двух ночи читал практику по сносам самовольных построек в СНТ. Утром она сказала: «Делай как знаешь», и в этом «как знаешь» не было прощения — было решение не тратить на это больше сил.
Дело пошло небыстро, как всегда идут такие дела. В июне суд принял иск, в июле было первое заседание, где Поляков — маленький сухой мужик, инженер-теплотехник на пенсии, — говорил тихо и по бумажке, и говорил, надо признать, по делу. В августе назначили экспертизу, эксперты приехали на участок только в сентябре, и Алексей звонил мне после этого выезда четыре раза за вечер.
— Они там всё меряли, лазером! Игорь, ты вообще на моей стороне?
— На твоей. Поэтому ты и не спорил с экспертами и не говорил им, что Поляков сутяжник. Правильно сделал.
— А ты почему на суде не сказал, что он мне первый угрожал?
— Потому что это не имеет отношения к предмету спора. Суд смотрит на отступы и на воду, а не на то, кто кому что сказал через забор.
Экспертиза пришла в ноябре. Двести страниц, суть на трёх: снос бани несоразмерен нарушению, устранение возможно — переустройство кровли со сменой уклона ската или монтаж системы организованного водоотвода и снегозадержателей; навес заходит за границу на тридцать восемь сантиметров и подлежит демонтажу в этой части.
Я позвонил ему сам, сразу.
— Это хороший результат, Леш. Экспертиза прямо пишет, что сносить баню не надо.
— Хороший? Мне навес пилить.
— Тридцать восемь сантиметров. Плита под ним останется. Это две тысячи работы и день времени.
— Я платил не за то, чтобы что-то пилить.
Решение вынесли в декабре, восьмого. В сносе бани отказали. Обязали в трёхмесячный срок оборудовать кровлю снегозадержателями и водоотводом с отводом воды на свой участок и демонтировать выступающую часть навеса. Судебные расходы взыскали частично — экспертизу пополам, госпошлину с Алексея, а вот его расходы на представителя Полякову не присудили, потому что иск был удовлетворён частично.
Он приехал за копией решения через два дня, к концу рабочего дня, когда в конторе уже никого не было, кроме меня и Наташи из соседнего кабинета.
Читал он молча, шевеля губами, потом положил листы на стол и сказал:
— И это всё?
— Это очень приличный исход. По этой категории дел каждое третье заканчивается решением о сносе.
— Игорь. — Он смотрел на меня в упор. — Я заплатил тебе восемьдесят тысяч. И ещё восемнадцать за экспертизу. И я должен ставить какие-то снегозадержатели и пилить свой навес на своей земле. Ты понимаешь, как это выглядит?
— Как решение суда.
— Как месть это выглядит. Ты не дожал специально. Ты весь процесс был какой-то вялый. Я же видел, ты с этим Поляковым в коридоре здоровался.
— Я со всеми в коридоре здороваюсь. Хочешь — подавай апелляцию, срок месяц. Могу подготовить.
— И сколько?
— Сорок пять.
Он засмеялся — коротко, зло, точно как тогда, у мангала.
— Конечно. Конечно, сорок пять. Знаешь, я ведь думал, ты нормальный мужик. Обиделся, ладно, бывает, но нормальный. А ты просто мелочный. Ты за две грядки полгода мне душу мотал.
— Леш, — сказал я, — грядки я не копал. Ты вообще ничего не потерял в тот день, кроме двух знакомых. Всё остальное, что с тобой случилось, случилось из-за письма, которое ты год назад отправил Полякову. Про «идите в суд, если делать нечего». Оно у него скриншотом в деле, лист восемьдесят четвёртый.
Он собрал бумаги в свою папку — небрежно, углы загнулись, — и у двери остановился.
— Мариночке привет, — сказал он с той интонацией, за которую в другое время можно было бы получить.
— Передам.
Наташа заглянула ко мне минут через пять, с чайником в руке.
— Это тот твой друг, про которого ты рассказывал?
— Клиент, — сказал я. — Дело закрыто, надо акт подписать.
Акт он так и не подписал. Я отправил его почтой заказным, потом ещё раз, и в январе перестал об этом думать.
Пятнадцатого марта у него истекал срок исполнения решения. Я поставил себе эту дату в календаре ещё в декабре, машинально, как ставлю по всем делам. В тот день у меня было заседание по другому спору, потом Марина попросила заехать за ней в мастерскую, и мы полтора часа выбирали ей новый монитор, потому что старый стал желтить. Напоминание я закрыл, не читая.
