В начале мая Алла Сергеевна приехала на дачу, открыла сарай, вынесла лопату и воткнула её в землю возле первой грядки.
Постояла.
Потом вытащила, отнесла обратно и закрыла сарай на крючок.
Муж, наблюдавший с крыльца, сначала решил, что она забыла перчатки. За тридцать шесть дачных сезонов Алла Сергеевна могла забыть очки, телефон, таблетки и день рождения зятя, но порядок работ не забывала никогда. В первый приезд — перекопать. Во второй — внести золу. К девятому мая — посадить лук, морковь и раннюю картошку. После двадцатого — помидоры под укрытие. Если весна холодная, всё равно посадить, а потом три недели жаловаться на весну.
— Ты чего? — спросил Геннадий.
— Ничего.
— Лопата плохая?
— Лопата прекрасная. Я сажать не буду.
Он ждал продолжения. Например: «Пока не прогреется земля» или «Пока ты не починишь шланг». Но Алла Сергеевна сняла куртку, поставила чайник и села на веранде с журналом, который купила ещё зимой.
Геннадий дошёл до первой грядки, потрогал землю носком ботинка.
— Совсем?
— Совсем.
— А что здесь будет?
— Земля.
— Она и так земля.
— Значит, всё готово.
Он сел напротив. Тридцать восемь лет брака научили его отличать женское решение от женского настроения. Настроение можно было переждать, накормить или не заметить. Решение сидело за столом прямо, листало журнал с середины и не предлагало бутерброд.
— Картошку хотя бы, — осторожно сказал он.
— Покупай.
— Покупная водянистая.
— Будешь есть водянистую.
— А укроп?
— Ген, ты взрослый человек. Проживёшь без укропа.
Он посмотрел на пустой участок так, будто жена предложила прожить без крыши.
Новость разошлась по семье быстрее, чем сведения о болезнях и ремонтах. Дочь Ольга позвонила вечером.
— Мам, папа сказал, ты ничего не сажаешь.
— Папа правильно передал.
— У тебя спина?
— Спина у меня есть.
— Давление?
— Тоже есть.
— Тогда почему?
Алла Сергеевна посмотрела на свои руки. Ногти ещё не успели почернеть от земли, кожа на ладонях была гладкой после зимы. Раньше в мае это казалось временной неприличностью, которую нужно скорее исправить.
— Не хочу.
На том конце стало тихо. В их семье «не хочу» считалось уважительной причиной только у детей до пяти лет. Взрослые говорили «не могу», «врач запретил», «денег нет» или «так получилось». «Не хочу» звучало почти как признание в дурном характере.
— Но ты же всегда любила дачу.
— Я и сейчас её люблю.
— А огород?
— Не уверена.
Через два дня Ольга приехала с двадцатью кустами рассады. Горшочки стояли в картонных коробках, на каждом была наклейка: «Бычье сердце», «Розовый мёд», «Санька». Дочь внесла их на веранду с лицом человека, доставившего лекарства упрямому больному.
— Это не тебе работать. Мы сами посадим.
«Мы» означало Ольгу, зятя на первые сорок минут и Аллу Сергеевну на всё остальное лето.
— Увози.
— Мам, они погибнут.
— Не надо было покупать живое без согласования.
— Я не покупала. Мне Люба дала.
— Передай Любе, что я не приют для помидоров.
Ольга рассердилась. Сказала, что мать ведёт себя странно, что столько земли пропадает, что в магазинах неизвестно чем поливают. Геннадий ходил между ними, пытаясь спасти рассаду и не оказаться на стороне дочери. В конце концов коробки увезли. Одна осталась под скамейкой — случайно или не очень.
Алла Сергеевна нашла её вечером. Три тонких ростка тянулись к свету. Она вынесла коробку за калитку и поставила у дороги с надписью «Заберите». Утром рассады не было.
Неделю ей подбрасывали семена.
Пакетики появлялись в карманах куртки, на кухонной полке, между страницами журнала. Геннадий признался только в укропе. Ольга отрицала всё. Внук прислал сообщение: «Бабуль, посади арбуз, мне для проекта». Какого проекта, он объяснить не смог.
Алла Сергеевна собрала пакетики в миску и поставила на стол.
— Ещё один — и я посею газон.
Геннадий побледнел.
Газон в их садоводстве считался признаком лености и финансовой распущенности. Земля должна была приносить пользу: картошку, смородину, чеснок, хотя бы компост. Тратить воду на траву, которую потом ещё и стригут, было всё равно что завести корову ради красивого хвоста.
— Ты назло? — спросил муж.
— Пока нет.
Первые недели без огорода оказались не отдыхом, а ломкой. В шесть утра Алла Сергеевна просыпалась от привычки проверить теплицу. В дождь тревожилась, что размоет грядки, потом вспоминала: грядок нет. В магазине рука сама тянулась к удобрениям. Она знала, когда пора окучивать картошку у соседки справа, и мучительно замечала, что соседка опаздывает.
Особенно раздражал пустой парник. Стёкла были вымыты, земля перекопана ещё осенью, верёвки для подвязки висели ровно. Внутри рос один одуванчик. Алла Сергеевна несколько раз заходила его вырвать и каждый раз выходила ни с чем.
Она не ленилась. Это было бы проще. Лень — когда хочешь результат, но не хочешь вставать. Алла Сергеевна впервые не хотела результата.
Тридцать пять лет результат занимал весь август. Банки с огурцами стояли под кроватью, на шкафу и в коробках у двери. Кабачки уезжали в город пакетами. Родственники отбивались: «У нас прошлогоднее осталось». Алла Сергеевна обижалась. Разве они не понимают, сколько труда? Она вставала в пять, полола под дождём, таскала воду, спасала от тли. Отказ от банки звучал как отказ от неё самой.
Однажды зять сказал:
— Алла Сергеевна, мы икру не едим.
Она всё равно положила три банки в багажник, прикрыв полотенцем. Потом неделю ждала благодарности.
Сейчас ей стало стыдно не за икру. За то, как легко она превращала собственную усталость в чужой долг.
Но чувство вины работало в обе стороны. Если она не посадит, кому будут нужны её опыт, рецепты и вечное «я же говорила»? Дочь купит помидоры. Внук забудет, что морковь бывает кривой. Геннадий найдёт укроп у соседки. Мир не рухнет. Именно это и пугало.
В конце мая приехала сестра Нина. Обошла участок, остановилась возле пустых грядок.
— Болела?
— Нет.
— Тогда это депрессия.
— Почему сразу депрессия?
— Нормальный человек шесть соток голыми не держит.
Нина сама имела дачу, где каждое лето выращивала урожай, а осенью раздавала его в подъезде людям, которые притворялись, что рады. Она привезла пять килограммов семенной картошки.
— Просто воткни. Она сама вырастет.
— Если сама, воткни у себя.
— У меня места нет.
— Вот и ответ, зачем тебе моя земля.
Они поссорились. Нина уехала, назвав сестру эгоисткой. Алла Сергеевна после этого долго сидела на крыльце. Слово было знакомое, но прежде относилось к людям, которые не помогают, не делятся, не приезжают. Она всю жизнь боялась оказаться одной из них и потому соглашалась на всё раньше, чем её просили.
Геннадий молча вынес два стула. Он не спорил уже третью неделю, но каждое утро рыхлил маленький клочок возле сарая. Там у него росли четыре головки чеснока. Алла Сергеевна не запрещала. Это была его земля, его чеснок и его будущая спина.
— Ты думаешь, я дурака валяю? — спросила она.
— Думаю, ты что-то проверяешь.
— Что?
— Не знаю. Меня в комиссию не включили.
Она усмехнулась. Геннадий помолчал.
— Только ты заранее реши, что будешь делать, если никто тебя не остановит.
Вот за это она на него и разозлилась. Потому что именно этого боялась.
В июне участок зарос. Не красиво, как на картинках с луговыми травами, а неряшливо: лебеда, мокрица, пырей. Соседи заглядывали через забор, советовали хотя бы скосить. Председатель прислал сообщение про противопожарные нормы. Алла Сергеевна скосила полосу вдоль забора и дорожки к дому. Остальное оставила.
На месте бывшей морковной грядки вырос клевер. В парнике одуванчик отцвёл и выпустил белый шар. Алла Сергеевна однажды дула на него, пока все семена не разлетелись по стеклянному домику. Потом оглянулась, не видел ли кто. Геннадий видел из окна, но ничего не сказал.
Освободившееся время поначалу было тяжёлым, как чужая сумка. Алла Сергеевна не знала, куда его поставить. Она мыла веранду, перебирала старые полотенца, читала журнал с начала. Потом начала ходить к озеру за садоводством. Раньше бывала там только в сентябре, когда всё убрано. Оказалось, в июне вода тёплая у берега, а по утрам над ней лежит туман.
На озере женщины её возраста плавали, лежали на покрывалах, ругались из-за громкой музыки. Никто не спрашивал, сколько у неё соток картошки. Алла Сергеевна познакомилась с Еленой, бывшей проводницей, которая приезжала на дачу только спать и жарить рыбу.
— А земля? — спросила Алла Сергеевна.
— Пусть лежит. Она миллионы лет без меня справлялась.
Фраза показалась нахальной. Потом — успокаивающей.
В июле Ольга приехала с семьёй на выходные. Вышла из машины, увидела заросли и схватилась за голову.
— Мам, тут же клещи!
— Проверяла. Пока только кузнечики.
— А есть что будем?
— Я купила продукты.
— На даче покупать огурцы — это уже диагноз.
Алла Сергеевна не стала спорить. Они ели магазинные огурцы. Зять отметил, что нормальные. Ольга посмотрела на него так, будто он предал род.
Днём дочь всё-таки взяла тяпку и пошла к бывшим грядкам. Алла Сергеевна остановила.
— Не надо.
— Я тебе помогу.
— Я не просила.
— Но ты же потом сама не разберёшься!
— Возможно.
Ольга бросила тяпку.
— Тогда зачем вообще дача?
Вопрос ударил сильнее, чем «эгоистка». Алла Сергеевна могла перечислить: воздух, дом, яблони, озеро, тишина. Но дочь спрашивала не про дачу. Она спрашивала, зачем мать, если больше не производит привычное количество пользы.
И Алла Сергеевна вдруг поняла, что сама научила её так думать. Когда Ольга приезжала просто посидеть, мать находила занятие. Когда дочь хотела читать, говорила: «Сначала ягоду соберём». В их семье отдых всегда выдавался после выполненного плана, как зарплата.
— Не знаю, — честно сказала она. — Вот и выясняю.
Ольга ушла в дом. Вечером они говорили только о внуке и погоде. Перед отъездом дочь оставила на столе деньги за продукты. Алла Сергеевна вернула перевод. Ольга отправила снова. Так они поссорились второй раз, уже без слов.
В середине июля среди травы сам взошёл помидор. Наверное, прошлогоднее семечко пережило зиму. Росток был крепкий, с узнаваемым запахом на листьях. Алла Сергеевна обнаружила его возле компостной кучи и присела.
Рука потянулась убрать сорняки вокруг. Потом захотелось поставить колышек, полить, подкормить. Один куст — не огород. Можно считать случайностью.
Она принесла лейку.
Стояла над растением и чувствовала, как внутри поднимается облегчение. Вот оно. Уважительная причина вернуться. Не она решила — природа попросила. Можно снова заботиться, тревожиться, ждать плодов. Можно доказать, что без неё куст не справится.
Алла Сергеевна вылила воду не под помидор, а в бочку. Ушла в дом и закрыла дверь.
Ночью прошёл дождь.
Куст выжил.
Это почему-то обидело.
В конце месяца Геннадий сказал, что в субботу приедут дети. Алла Сергеевна посмотрела прогноз: жара, тридцать два. Озеро будет тёплым. Она достала старый купальник.
— Я утром уеду.
— Куда?
— На дальнее озеро. Там база отдыха, можно снять комнату.
— С ночёвкой?
— На две.
Геннадий медленно положил ложку.
— А дети?
— Ты встретишь.
— Оля подумает, что ты демонстративно.
— Пусть подумает. Она взрослая.
— А я?
— А ты реши сам, хочешь быть на даче или поехать со мной.
Он долго молчал. Алле Сергеевне хотелось, чтобы он выбрал озеро. И одновременно не хотелось: тогда её поступок снова превратится в семейное мероприятие, которое нужно организовать, согласовать и обеспечить бутербродами.
— Я останусь, — сказал Геннадий. — Кто-то должен открыть дом.
Она кивнула. Больно стало, но не смертельно.
Утром Алла Сергеевна собрала маленькую сумку. Не приготовила на два дня еду. Не оставила список. Не напомнила, где чистое бельё. Геннадий ходил рядом, явно ожидая инструкций.
— Поливай чеснок, — сказала она.
— Сам знаю.
— Вот и хорошо.
На автобусной остановке она выключила звук на телефоне. Дорога шла мимо садоводств: теплицы, грядки, люди в панамах. Алла Сергеевна смотрела в окно и чувствовала не свободу, а вину. Свобода в книгах приходила сразу — распахнула дверь, и ветер. В жизни сначала ехала вина, садилась рядом и всю дорогу спрашивала, кто теперь накормит остальных.
На базе отдыха ей дали маленькую комнату с железной кроватью. В коридоре пахло супом. За стеной ребёнок повторял одну и ту же песню. Никакого прекрасного одиночества.
Алла Сергеевна переоделась и пошла к воде.
Дальнее озеро оказалось глубже. У берега шумели семьи, дальше плавали буйки. Она вошла медленно, по пояс, по плечи. Вода держала.
Телефон лежал в сумке на берегу. Там наверняка были звонки от Ольги, вопросы от Геннадия, фотографии заросшего участка. Алла Сергеевна поплыла к дальнему буйку. Не быстро, не красиво. На середине устала, перевернулась на спину.
Над ней было пустое небо. Его не требовалось полоть, поливать, закрывать на ночь. Оно не благодарило.
Она лежала на воде, пока не перестала считать, сколько минут потратила зря.
Домой вернулась в понедельник. На участке ничего страшного не произошло. Ольга с семьёй уехали. Геннадий сидел на крыльце и чистил молодой чеснок.
— Как съездила? — спросил он.
— Нормально.
— Оля обиделась.
— Знаю.
— Потом отойдёт.
Алла Сергеевна прошла к компостной куче. Дикий помидор лежал на земле, стебель надломило ветром. На нём висел маленький зелёный плод.
Она присела. Можно было поставить подпорку. Ещё не поздно.
Геннадий не шёл следом. Не подсказывал.
Алла Сергеевна поднялась и пошла в дом. Не из жестокости к помидору. Просто не всё, что можно спасти, обязана спасать именно она.
Вечером они с Геннадием сидели на веранде. Трава шуршала, в пустом парнике темнело. Он спросил, будет ли она что-нибудь сажать на следующий год.
— Не знаю.
Раньше такой ответ казался ей безответственным. Теперь в нём впервые было место для следующего лета.
