Евгения Михайловна увидела объявление случайно.
«Нужен человек, разбирающийся в старом саде. Обрезка, пересадка, планирование. СНТ “Родник”. Оплата договорная».
Она прочитала название садоводства и сразу узнала номер участка по фотографии. На заднем плане стоял дом с узким окном на чердаке. Семь лет назад дом был её.
Евгения Михайловна закрыла объявление. Через час открыла снова.
Написала: «Имею большой опыт. Хорошо знаю старые плодовые деревья».
Это была правда. Не вся.
Новая хозяйка ответила вечером. Представилась Ксенией Романовной, предложила приехать в субботу и оценить работу.
До субботы Евгения Михайловна трижды собиралась отказаться. В пятницу достала старую рабочую куртку, проверила секатор и поняла, что всё это время уже ехала туда мысленно.
Дачу они с бывшим мужем купили, когда сыну было пять. Строили дом, ругались из-за денег, сажали яблони. Муж хотел баню, Евгения — теплицу. Поставили и то и другое, потом десять лет жаловались, что участок тесный.
После развода дачу пришлось продать. Муж потребовал половину стоимости, сын жил в другом городе, одна Евгения не тянула. Так она объясняла всем.
Была и другая правда: к последним годам она ненавидела ездить туда. Ненавидела пятничные пробки, бесконечную траву, соседскую музыку, мужа, лежавшего после бани, пока она собирала смородину. Когда покупатели подписали договор, Евгения Михайловна испытала облегчение.
Потом прошло время. Усталость забылась. Остался сад.
От станции дорога почти не изменилась. Те же канавы, те же покосившиеся столбы. Возле бывшего участка стоял новый деревянный забор. Раньше был сетчатый — Евгения любила видеть, что происходит у соседей, хотя называла это открытостью.
Калитку открыла женщина лет сорока семи, высокая, в широких брюках и мужской рубашке.
— Вы Евгения?
— Михайловна.
— Ксения Романовна. Проходите.
Она не знала, кого впускает.
Евгения Михайловна вошла и остановилась.
Картофельных грядок не было. На их месте росла трава до колена. Теплицу разобрали. Возле дома стоял круглый стол, там, где раньше сушился лук. Старая яблоня была на месте, но одну ветку отпилили неправильно — слишком близко к стволу.
— Кто вам яблоню резал?
— Я.
— Видно.
Ксения Романовна посмотрела внимательно.
— Поэтому и ищу человека.
Они пошли по участку. Новая хозяйка рассказывала, что хочет оставить часть сада, убрать больные деревья, сделать луговую полосу и проложить дорожку к дальней беседке.
— Дорожка уже есть, — сказала Евгения Михайловна.
— Где?
Она ногой раздвинула траву. Под ней лежали старые бетонные плитки. Евгения сама укладывала их с мужем: он ставил криво, она переделывала. Дорожка шла строго от крыльца к сараю.
— Я хочу в другую сторону, — сказала Ксения Романовна. — По диагонали.
— Зачем?
— Там вечером солнце.
— А в дождь будете грязь в дом носить.
— Сделаю гравий.
— Он уйдёт в землю.
— Подложу основание.
Евгения Михайловна чувствовала раздражение, будто новая хозяйка портила не собственный участок, а чужой тщательно продуманный план.
Возле дальней яблони она присела, потрогала кору. Сорт назывался «Орлик». Саженец когда-то не хотел приживаться. Евгения носила воду вёдрами. Теперь дерево было высоким, урожайным.
— Эту оставляем, — сказала она.
— Я думала убрать.
— Почему?
— Она закрывает свет.
— Какой свет? От неё тень после четырёх.
— Именно там хочу сидеть.
— Так сидите под яблоней.
— Я не люблю, когда сверху падает.
— Что?
— Всё. Яблоки, листья, насекомые.
Евгения Михайловна выпрямилась.
— Тогда зачем вы купили сад?
Ксения Романовна не обиделась.
— Потому что здесь дом, земля и тихо.
— Сад — это не декорация.
— Но и не армия, чтобы каждое дерево стояло по вашему приказу.
Первый спор произошёл через двадцать минут. Второй — возле сирени.
Ксения хотела укоротить куст, открыть окно. Евгения запретила резать в августе и сказала, что сирень посадила её мать.
— Мне жаль, — ответила хозяйка. — Но окно она действительно закрывает.
— Можно проредить.
— Я хочу убрать половину.
— Тогда она будет кривая.
— Значит, будет кривая.
Евгения Михайловна всё чаще говорила «нельзя». Нельзя косить клевер низко. Нельзя переносить смородину сейчас. Нельзя ставить компост возле забора. Ксения Романовна слушала, иногда соглашалась, но не проявляла нужного уважения. Она не понимала, что каждое место здесь уже было однажды выбрано, выстрадано и оплачено больной спиной.
К обеду они составили список. Санитарная обрезка двух яблонь, удаление сухой сливы, пересадка пионов осенью. Ксения предложила оплату. Евгения назвала меньше, чем собиралась. Ей хотелось вернуться.
Работать договорились по субботам.
Первую неделю Евгения Михайловна занималась яблонями. Ксения помогала, подавала инструменты. Работала без суеты, не боялась тяжёлого. Но всё делала по-своему. Срезанные ветки не связывала сразу, складывала где придётся. Секатор клала на землю. Евгения поправляла.
— Вы всегда такая? — спросила Ксения.
— Какая?
— Как будто за вами комиссия.
— Если делать сразу нормально, комиссии не будет.
На второй неделе новая хозяйка начала косить будущую дорожку по диагонали. Евгения увидела из сада.
— Вы же договорились сначала решить!
— Я решила.
— Она режет участок пополам.
— Мне так нравится.
— А старая дорожка?
— Разберу.
Евгения Михайловна бросила ветку.
— Не трогайте плиты.
— Почему?
— Они хорошие.
— Я могу использовать их в другом месте.
— Они здесь лежат тридцать лет.
— Это не довод.
Для Евгении был.
Она сама носила эти плиты от грузовика. Сыну было двенадцать, он жаловался, что тяжело. Муж торопил. Вечером все трое сидели на крыльце, ели хлеб с колбасой и смотрели на новую дорожку. Тогда казалось, что семья построила нечто прочное.
Через пятнадцать лет сын уехал. Через двадцать семь муж ушёл к женщине, которая дачу не любила. Дорожка осталась. Теперь чужая хозяйка собиралась повернуть её к вечернему солнцу.
— Вы меня наняли привести сад в порядок, — сказала Евгения.
— Помочь. Не вернуть его в прошлое.
— Я не возвращаю.
Ксения посмотрела ей в лицо.
— Возвращаете.
Они разошлись по разным концам участка.
Вечером Евгения Михайловна вернулась в город злая. Рассказала подруге, что новая хозяйка ничего не понимает в саде. Подруга спросила:
— А тебе зачем там работать?
— Деньги не лишние.
— Ты за три субботы получила меньше, чем тратишь на такси и инструменты.
Евгения Михайловна сменила тему.
На третьей неделе Ксения сняла ставни с маленького окна. Раньше они были зелёными, Евгения красила их сама. Теперь на доме появились серые наличники.
— Зелёные были лучше.
— Мне серые нравятся.
— Дом стал как сарай.
— Это мой сарай.
Сказано было спокойно. Именно поэтому больнее.
Евгения Михайловна полезла обрезать сливу и сделала срез слишком низко. Ошибку заметила сразу. Семь лет она почти не работала с деревьями, руки спешили доказать, что помнят.
Ксения подошла.
— Так должно быть?
— Нет.
— Можно исправить?
— Уже нет. Обработаем.
Это был первый случай, когда Евгения признала ошибку. Ксения ничего не сказала, только принесла состав для среза.
Позже они пили воду на веранде. Ксения спросила, давно ли Евгения занимается садами.
— Всю жизнь.
— Свой есть?
Можно было соврать.
— Этот был моим.
Ксения Романовна медленно поставила стакан.
— Вот оно что.
— Я не скрывала специально.
— Но не сказала.
— А что бы изменилось?
— Я бы понимала, почему вы злитесь на мою дорожку.
— Я не злюсь.
— Вы на серые наличники смотрите как на уголовное дело.
Евгения Михайловна усмехнулась, но внутри всё сжалось. Теперь новая хозяйка знала и могла начать жалеть. Жалость была бы хуже серых наличников.
— Я продала по необходимости.
— Мне агент говорил. Развод?
— Он много говорил?
— Только что собственники торопились.
Собственники. Не семья, не Евгения с мужем. Юридическое слово, после которого жизнь превращалась в выписку.
Ксения рассказала, что купила дачу пять лет назад. До этого десять лет ухаживала за матерью. Все решения дома принимались вокруг давления, таблеток, врачей и удобства. После смерти матери Ксения увидела участок и решила: здесь ничего не будет стоять ровно только потому, что так положено.
— Поэтому луг?
— Поэтому луг.
— Он зарастёт.
— Пусть.
— Клещи.
— Скошу полосу.
— Соседи будут жаловаться.
— Уже жалуются.
Евгения Михайловна впервые посмотрела на неё не как на временную владелицу. Ксения тоже пыталась сделать из земли доказательство собственной жизни. Только Евгения строила прямые дорожки, а Ксения косила кривые.
Понимание не сделало их подругами.
Наоборот, спор стал честнее.
— Яблоню у беседки всё равно уберу, — сказала Ксения.
— Она здоровая.
— Мне нужен свет.
— Солнце там два часа.
— Это мои два часа.
В следующую субботу приехал человек с пилой.
Евгения Михайловна увидела его возле яблони «Орлик».
— Эту нельзя.
Ксения вышла из дома.
— Мы обсуждали.
— Вы говорили, я не согласилась.
— Мне не нужно ваше согласие.
— Тогда зачем я здесь?
— Для работы, в которой вы разбираетесь.
— Я разбираюсь и говорю: дерево здоровое.
— Я знаю.
Это было хуже, чем если бы Ксения считала яблоню больной. Она собиралась убрать хорошее дерево сознательно. Не по глупости. Потому что хотела другое пространство.
Евгения встала между пилой и стволом.
— Я её сажала.
— Верю.
— Она четыре года не плодоносила. Все говорили выкинуть.
— Вы сохранили. Я благодарна.
— И теперь спилите?
— Да.
Рабочий отошёл, не желая участвовать.
Ксения говорила без жестокости. Это и было невыносимо. Она не уничтожала память из злобы. Просто жила дальше, а память мешала свету.
— Вы думаете, раз купили, всё ваше? — спросила Евгения.
— По документам — да.
— А по совести?
— По совести вы получили деньги и ушли.
Евгения Михайловна подняла руку, будто её ударили. Ксения сразу побледнела, но слова не забрала.
В них была правда. Неполная, грубая, но правда. Евгения продала. Подписала. Получила деньги. Купила квартиру поближе к центру и первые месяцы радовалась, что в воскресенье не нужно стоять в пробке.
Она сама ушла. Теперь возвращалась под видом специалиста и требовала, чтобы сад семь лет ждал её решения.
— Рассчитайте меня, — сказала Евгения.
— За сегодня вы почти не работали.
— За прошлую неделю.
Ксения перевела деньги. Попросила оставить секатор, который дала на заточку. Евгения положила его на стол.
Рабочий с пилой курил возле калитки.
Евгения Михайловна пошла к выходу, но возле старой дорожки остановилась. Ксения уже начала вынимать первую плиту. Под ней была чёрная земля и белые муравьиные яйца.
— Основание надо снять полностью, — сказала Евгения. — Иначе новая дорожка просядет.
Ксения выпрямилась.
— Хорошо.
Это было последнее профессиональное указание. Евгения открыла калитку.
Пила за её спиной пока не работала. Она ждала первого звука и одновременно надеялась успеть уйти раньше.
У соседнего участка её окликнули. Старая знакомая не узнала сразу, потом обрадовалась, начала спрашивать, вернулась ли Евгения. Та ответила:
— Нет. Работала.
— У себя?
Евгения Михайловна посмотрела на новый забор.
— Не у себя.
Сказать оказалось проще, чем услышать.
Она дошла до поворота. За спиной завелась газонокосилка. Не пила — косилка. Ксения продолжала прокладывать диагональную дорожку. Звук двигался не прямо к сараю, как раньше, а в сторону вечернего солнца.
Евгения Михайловна могла вернуться и объяснить, что возле смородины низина, там будет скапливаться вода. Могла позвонить позже. Могла хотя бы обернуться и запомнить, что именно сейчас меняют.
Она шла дальше.
Дорога к станции была прежней, но ноги несколько раз по привычке хотели свернуть обратно.
Евгения Михайловна не свернула.
