Свекровь расплылась в улыбке: «А на что тебе теперь тратить? Мужа же нет!» А когда я рассмеялась и сказала, что эти деньги…
Людмила Петровна, забыв о трости, легко поднялась с кресла и сама взяла подушку. Я увидела это в отражении, но промолчала. В собственный день рождения мне не хотелось устраивать скандал, хотя свекровь с самого утра распоряжалась в моей квартире и заставляла Сергея передвигать тяжёлую мебель.
Последние семь месяцев она постоянно жаловалась на изношенный сустав, ужасные боли и неподъёмную стоимость операции. Я тайно собирала для неё деньги и собиралась за праздничным столом объявить, что необходимая сумма наконец собрана. Миллион триста тысяч уже лежали на отдельном счёте и ждали перевода в клинику.
Сергей тем временем вёл себя всё подозрительнее. Прятал телефон, задерживался после работы и заметно нервничал, когда я заходила в комнату. Я была уверена, что муж готовит подарок к моему юбилею, поэтому не стала его расспрашивать.
Незадолго до обеда я открыла банковское приложение, чтобы проверить последнее поступление. Вместо крупной суммы на счёте осталось всего сто четырнадцать. История операций загрузилась через несколько секунд, и я увидела, что накануне все деньги перевели Людмиле Петровне через доступ, который я когда-то сама оформила Сергею.
За стол я вернулась спокойно. Муж довольно улыбался, а свекровь сидела на моём месте во главе стола. Вместо подарка Сергей положил передо мной телефон и заявление на развод.
— Лучший подарок — это свобода, — объявил он. — Деньги я перевёл маме, а документы завтра отнесу куда следует.
Людмила Петровна расплылась в победной улыбке и сообщила, что без мужа мне больше не для кого наряжаться. Деньги, по её словам, нужнее Сергею на новую машину. Половину суммы они уже внесли в автосалон, а автомобиль собирались оформить на неё.
Они замолчали и приготовились наслаждаться моей истерикой.
Но вместо слёз я посмотрела на их довольные лица и неожиданно рассмеялась.
— Эти деньги, — сказала я, отсмеявшись, — я семь месяцев собирала вам, Людмила Петровна. На сустав. Двадцать четвёртого ноября вас ждут в клинике, доктор Ремизов, третий этаж. Оставалось только перевести и приехать с анализами.
Сергей поставил бокал мимо салфетки. Он смотрел то на меня, то на мать, и лицо у него становилось всё более тупым и растерянным, как у человека, который проехал свою остановку.
— Какой сустав? — спросил он. — Мариша, ты чего? Ты копила заначку. Я видел, как там растёт. Два месяца видел.
— Я копила на клинику.
— Ты мне не говорила.
— Я хотела сказать сегодня. За столом.
Людмила Петровна поправила скатерть у себя под локтем. Ни один мускул у неё не дрогнул, и я поняла, что она либо знала, либо давно догадывалась.
— Ну и хорошо, — сказала она спокойно. — Мои деньги — у меня. Значит, всё по-честному вышло. А то придумала: за столом объявить. Чтобы все ахнули, какая ты у нас щедрая, а я, старуха, сидела бы и спасибо тебе говорила при гостях. Кто тебя просил вообще?
Вот на это мне ответить было нечем. Я действительно семь месяцев представляла эту сцену: как я встаю с бокалом, как достаю распечатку со счётом, как у свекрови трясётся подбородок. Я репетировала её в автобусе по дороге с ночной смены.
— Половину вы внесли за машину, — сказала я. — Значит, шестьсот пятьдесят есть. Двадцать четвёртого хватит на операцию, если сегодня забрать из автосалона.
— Из салона не забирают, — быстро сказал Сергей. — Там договор. И вообще, мам, ты чего сидишь-то? Тебе врач говорил — можно и потерпеть.
— Вот именно, — согласилась Людмила Петровна. — Терпела же.
Я взяла со стола заявление, нашла в кухонном ящике ручку и подписала там, где было написано «подпись супруги». Ручка не писала, я потрясла её и подписала второй раз, рядом. Получилось некрасиво, с двумя закорючками.
— Отнеси завтра, — сказала я Сергею. — Куда следует. Детей у нас нет, разведут через месяц.
Он повертел лист в руках. Мне показалось, что он ждал не этого. У него была заготовлена какая-то следующая фраза, и она осталась при нём.
— И собери вещи, — добавила я. — Квартира моя, ты знаешь. До воскресенья успеешь.
Уходили они долго, полчаса. Людмила Петровна забрала торт — «не оставлять же, испортится» — и вспомнила про трость только в прихожей.
Вечером приехала моя сестра Вера. Я думала, она будет меня утешать, а она сняла куртку, села на табуретку в коридоре и сказала:
— Я тебе семь месяцев говорила. Семь месяцев.
— Говорила.
— В полицию иди.
— Не пойдёт, Вера. Он знал пароль. Я сама ему показывала, как переводить, когда мы плитку покупали. Это не взлом, это семейное.
— Так подай в суд на неё! Она-то тебе кто? Никто. Ей на карту миллион триста упало ни за что.
Вера была права по существу и не права по всему остальному. Кредит она узнала уже потом, ночью, когда я показала ей график платежей. Четыреста тысяч из того миллиона трёхсот я взяла в сентябре, потому что доктор Ремизов сказал: место держим до двадцать четвёртого, дальше очередь. Семьсот было моих, от продажи родительской дачи, двести я насобирала с ночных смен, а четыреста дал банк на три года, по тринадцать с половиной тысяч в месяц.
— То есть ты теперь три года платишь за первый взнос за чужую машину, — сказала Вера.
— Похоже на то.
В понедельник я отпросилась с производства и обошла всё, что могла обойти. В банке девушка сочувственно объяснила, что перевод совершён с моего устройства и оспорить его как мошенничество нельзя, разве что через суд. В автосалоне менеджер Дима, очень вежливый, минут пятнадцать объяснял мне, что договор оформлен на Людмилу Петровну Кайгородову, что средства внесены ею, что я в этом договоре никто, и что расторгнуть его может только она, потеряв часть суммы по условиям.
— А если она попросит? — спросила я.
— Тогда без проблем. Но просить должна она.
Юрист, к которому я пошла в среду за две тысячи семьсот рублей, был тоже честный. Он сказал, что иск о неосновательном обогащении подать можно и шансы есть, но ответчица скажет, что это подарок от сына из общих семейных денег, что муж распорядился совместно нажитым, и полтора года мы будем это выяснять. И главное:
— Вам нужен ваш муж свидетелем. Чтобы он сказал: перевёл матери деньги жены без её ведома. Он скажет?
— Против матери? Нет.
— Тогда думайте. Пошлина, экспертизы, моя работа. Вы будете платить за процесс из кредита, который платите за этот же перевод.
Двадцать первого ноября я позвонила в клинику и попросила снять Кайгородову Людмилу Петровну с двадцать четвёртого. Девушка спросила, будем ли переносить. Я сказала, что не знаю.
А в декабре Людмила Петровна позвонила мне сама. До этого мы не разговаривали три недели.
— Марина, — сказала она таким голосом, будто мы вчера пили чай, — ты в этой клинике знаешь кого-нибудь?
— Я знаю доктора Ремизова. Записаться можно и без меня.
— А деньги-то у Серёжки, — сказала она. — Он машину заказал, оттуда не вынуть. Я говорю: сынок, мне ходить больно, я ночами не сплю, а он мне: мам, потерпи до весны, весной как раз доплатим и продадим, если что.
Я стояла в цеху, у меня остывала форма с бисквитом, и я слушала, как женщина, которая забрала мои деньги, жалуется мне на своего сына.
— Людмила Петровна, у вас на руках шестьсот пятьдесят тысяч осталось. Этого на операцию хватает. Ремизов берёт после Нового года. Я могу узнать дату.
Она помолчала.
— После Нового года не выйдет. У меня давление скачет, надо кардиолога сначала. И вообще зимой я не хочу, скользко, с костылями-то. Весной надо.
— Весной, — повторила я.
— Ты не думай, я не отказываюсь. Просто не сейчас.
Я положила трубку и стояла с ней в руке, пока мастер не крикнула, что бисквит сядет.
Вот тогда я и села считать всё сначала — не деньги, а месяцы. Семь месяцев она рассказывала мне про боли и про то, что операция стоит как машина. Семь месяцев я приносила ей то мази, то распечатки, то отзывы про Ремизова, а она отодвигала распечатки в сторону и говорила, что подумает. Каждый раз, когда я находила клинику подешевле, у неё появлялась причина. То очередь, то анализы, то знакомая, которой в такой же больнице «ногу перекосили». Её муж, отец Сергея, умер в областной девятнадцать лет назад — лёг на самую простую операцию, на желчный, и не вышел. Про это она мне рассказывала раз двадцать, и я двадцать раз кивала, и ни разу не сложила два и два.
Ей не нужна была операция. Ей нужно было, чтобы про её сустав говорили. И чтобы деньги, которые на него собрали, лежали у неё, а не уходили каким-то чужим врачам.
Сергей пришёл в конце декабря, в субботу, без звонка. Стоял на площадке в куртке, в которой я его знала лет восемь.
— Пусти, холодно.
Я пустила его в коридор и не дальше.
— Мать расторгла договор, — сказал он. — Позвонила Диме и расторгла. Сорок тысяч неустойки. Деньги себе на счёт забрала, все.
— Значит, на операцию.
— Какая операция, Мариша. Она мне вчера говорит: пусть лежат, мало ли что. — Он снял шапку и стал её мять. — Алёна из-за этой машины со мной... В общем, она к своим уехала. Я у матери на диване, там метраж — тридцать один метр, я головой в шкаф упираюсь.
Он посмотрел мимо меня, в комнату, где стоял диван, который он в мой день рождения таскал от стены к стене.
— Я вот думаю. Пока разводят, пока то, пока это... Может, я тут поживу? Я платить буду. Я твой кредит буду платить, я узнал, там тринадцать пятьсот.
— Нет.
— Марина.
— Нет, Серёжа. Ты вещи в воскресенье забрал, ключ отдал.
Он постоял, обиженно и по-настоящему растерянно. И вот тут, уже в дверях, сказал то, ради чего, наверное, и приходил:
— Хочешь, я в суд с тобой пойду? Скажу как было. Что я перевёл, а ты не знала. Она мне сама сказала: переведи на меня, а то жена копит и уйдёт, останешься без штанов. Это её слова были, я запомнил.
— Ты матери это скажешь? В суде, под протокол?
— Скажу, — сказал он. — Мне терять уже нечего.
Я взяла у юриста ещё одну консультацию, уже платную по полной, и в середине января отправила Людмиле Петровне письмо с уведомлением, как он велел, — про возврат неосновательно полученных денег в добровольном порядке. Никакого удовольствия от этого я не испытывала. Меня трясло, когда я заполняла на почте бланк и вписывала её адрес, который знала наизусть двенадцать лет.
Она позвонила через шесть дней. Голос был другой, без задушевности.
— Ты меня, значит, судить будешь.
— Буду.
— С Серёжкой вместе, вдвоём на старуху.
— Людмила Петровна, я взяла кредит на четыреста тысяч. Я его плачу с сентября.
Она этого не знала. Я услышала по паузе, что не знала.
— Кто тебя просил кредит брать, — сказала она наконец, но уже без прежней уверенности. — Я тебя не просила.
Через неделю она позвала меня приехать. Я приехала. В её однокомнатной пахло валокордином и жареным луком, на кухне на клеёнке лежали бумажки от юриста — не моего, какого-то другого, из юрконсультации на Советской, и я поняла, что она тоже ходила и тоже платила.
Она села напротив, положила руки на стол.
— Четыреста я тебе отдам, — сказала она. — Кредит твой закроешь. А остальное мне на операцию, я в марте лягу, у Ремизова твоего. И ты бумагу свою забираешь.
— Восемьсот пятьдесят вы себе оставляете.
— Я на них лечиться буду. Ты же для этого и собирала, нет? — Она посмотрела мне прямо в глаза, и в этом взгляде было и торжество, и что-то ещё, чего я раньше в ней не видела. — И ещё. Ты со мной поедешь. Серёжка не поедет, у него смены, да он в больницу не зайдёт, он с отцовских похорон в больницу не заходит. Кто мне анализы соберёт, кто с врачом поговорит? Мне семьдесят один год.
— Вы сейчас торгуетесь.
— Да, — сказала она. — Торгуюсь.
Я думала три дня. Вера кричала на меня по телефону так, что было слышно на весь коридор: суди её, отсудишь всё, у тебя свидетель, ты дура, Маринка, ты всю жизнь дура. Может, и дура. Я посчитала: полтора года заседаний, справки, поездки в суд, Сергей, который в любой момент передумает и заплачет в коридоре, — и полтора года у меня в жизни опять они. Или март, две недели больницы, и всё.
Деньги она перевела в феврале, четыреста ровно, и приписала в сообщении «получено». Кредит я закрыла досрочно, в окошке мне пересчитали проценты и вернули триста с чем-то рублей. Я вышла из банка и минут пять стояла на крыльце, потому что не знала, куда мне теперь идти, — все семь месяцев до этого я всегда знала.
В марте я взяла три дня за свой счёт и повезла её в клинику. Она собрала два пакета, в одном была ночная рубашка и кефир, в другом иконка, тапки и почему-то электрический чайник. Чайник я оставила в машине у таксиста, потому что в отделении не разрешают.
В коридоре на третьем этаже она сидела очень прямо и держала на коленях свою папку с анализами. Трость стояла рядом. Мимо провезли кого-то на каталке, и Людмила Петровна перестала дышать, а потом сказала:
— Ты не думай. Я не притворялась. Мне правда больно. Просто я боялась.
— Я знаю.
— Ничего ты не знаешь, — сказала она беззлобно. — Тебе сорок пять.
Санитарка позвала её. Она встала — сама, без трости, как в тот день с подушкой, — и пошла к дверям, а на середине коридора обернулась.
— В четверг придёшь? Кефир кончится. И зарядку принеси, я забыла.
— Оставлю на посту у медсестры, — сказала я. — Внутрь не пойду.
Она кивнула и ушла за дверь. Я забрала её трость, потому что там сказали, что после операции дадут костыли, а трость только мешается, спустилась на первый этаж и вышла на улицу, держа эту трость в руке, как чужой зонт.
