Когда Илья женился, я плакала на свадьбе так, будто провожала его не в новую жизнь, а на другой конец света. Хотя ресторан был в пятнадцати минутах от нашего дома, а молодые собирались жить в квартире, которую мы с мужем купили сыну еще на втором курсе института.
— Мам, ну ты чего? — смеялся Илья, обнимая меня за плечи. — Я же никуда не исчезаю.
Я тогда кивала и улыбалась, а сама думала: «Главное, чтобы был счастлив». Невестка мне сначала понравилась. Алина была красивая, тихая, с большими глазами и тонким голосом. Вежливо называла нас по имени-отчеству, благодарила за каждый пустяк и на свадьбе трижды сказала, что ей очень повезло с новой семьей.
Мы с мужем, Сергеем, действительно старались. Подарили им ремонт в квартире, оплатили кухню, технику, даже первый отпуск на море — «молодым надо отдохнуть после хлопот». Нам казалось, что это нормально. Мы не бедствовали, но и миллионерами не были: у Сергея небольшая фирма по ремонту, я работала бухгалтером. Всю жизнь откладывали, ужимались, не меняли машину по десять лет, зато сыну хотели дать хороший старт.
Первый звоночек прозвенел через месяц после свадьбы. Илья позвонил вечером.
— Мам, а можешь перевести тысяч двадцать? Нам на шторы не хватает.
— На шторы? — переспросила я.
— Ну да. Алина выбрала хорошие. Квартира же после ремонта, не вешать же что попало.
Я перевела. Через две недели попросили на люстру. Потом на робот-пылесос. Потом на курсы для Алины — «она хочет развиваться». Курсы, как выяснилось, были по флористике, но Алина сходила на два занятия и бросила: «Не мое». Сергей хмурился, когда видел мои переводы.
— Лен, мы их балуем.
— Молодые, — защищала я сына. — Встанут на ноги.
— На какие ноги, если мы им подставили сразу четыре костыля?
Я сердилась на мужа за эту грубость, но где-то глубоко понимала: он прав...
В сентябре Илья позвонил и сказал, что они заедут «поговорить», и попросил, чтобы дома был папа. Я испекла пирог с яблоками, Сергей вернулся с объекта раньше обычного, отмылся от пыли и сел за стол в чистой рубашке — он всегда так делает, когда чувствует, что предстоит разговор, который ему не понравится.
Алина принесла торт из кондитерской и поставила его на стол так аккуратно, будто он был из стекла. Сели. Илья разлил чай, покашлял и начал:
— Значит, так. Алине предложили работу. Администратором в клинику, сорок пять на руки, смены по двенадцать часов.
— Ой, — обрадовалась я. — Это же хорошо!
— Она не пойдёт, — сказал Илья. — Я отказался за неё.
Сергей аккуратно положил вилку рядом с тарелкой.
— Ты отказался.
— Пап, я не хочу, чтобы моя жена вкалывала по двенадцать часов за копейки. Жена не обязана работать. Она должна дом держать, а не мыть чужие полы за сорок пять тысяч.
— Там не полы, — тихо вставила Алина. — Там ресепшен.
— Не важно, — Илья взял её за руку. — Мам, вы же сами говорили, что будете помогать. Вот и давайте по-нормальному. Не на шторы, не на люстру, а просто — раз в месяц. Тысяч пятьдесят. Пока мы встаём на ноги.
Я смотрела на его руку на её руке и понимала, что сейчас Сергей скажет что-то такое, после чего они уйдут, хлопнув дверью, и мы будем месяц друг с другом не разговаривать. И я успела первой.
— Хорошо, — сказала я.
Сергей повернул ко мне голову. Илья заулыбался. Алина выдохнула.
— Только не пятьдесят, а тридцать, — продолжила я. — Пятого числа, одним переводом. И условие. Я веду ваш бюджет.
— Как ведёшь? — не понял Илья.
— Как бухгалтер. Раз в неделю ты присылаешь мне, куда ушли деньги. Не отчёт с печатью, просто цифры: продукты столько, коммуналка столько, интернет, транспорт. Мы садимся и планируем месяц вперёд. И никаких отдельных просьб. Ни на шторы, ни на подарки, ни на «мам, срочно». Тридцать тысяч — и всё, что вы придумаете, вы придумываете внутри этой суммы. До тридцать первого декабря. Потом посмотрим на цифры и решим.
Тишину нарушила Алина. Голос у неё дрожал:
— То есть я вам буду отчитываться, сколько я потратила на шампунь?
— Не мне. Вы себе.
— Мам, — Илья откинулся на стуле. — Ты сейчас сама-то себя слышишь? Это унизительно.
— Унизительно — это когда взрослый мужик звонит матери и просит двадцать тысяч на шторы, — сказала я. — А таблица — это просто таблица.
Торт мы так и не разрезали. Они ушли через двадцать минут, вежливо, как уходят из гостей у дальней родни. Алина у дверей сказала «спасибо, Елена Петровна», и в этом «спасибо» было столько холода, что я потом два дня его вспоминала.
Сергей помыл свою чашку, вытер руки и сказал:
— Ты им сейчас пообещала то, чего я не обещал.
— Триста шестьдесят тысяч в год, — быстро посчитала я. — Серёж, мы больше на них тратим. Только бессистемно. А тут я их к цифрам привяжу, они увидят, сколько стоит жизнь, и сами...
— Ты их не к цифрам привяжешь, — сказал он. — Ты их к себе привяжешь. Ты этого и хочешь.
И ушёл смотреть свой футбол.
Папку я купила на следующий день. Жёлтую, на кнопке, и подписала маркером: «Молодые». Смешно, конечно, но у меня так всю жизнь: если что-то тревожит, я это оформляю. Первый месяц Илья честно присылал фотографии чеков, я сводила всё в таблицу, звонила ему по воскресеньям, и мы вдвоём вычитали из тридцати тысяч коммуналку, связь и его проездной. Получалось, что на еду им остаётся мало. Я объясняла, что курица дешевле готовых котлет, а Илья хмыкал: «Мам, ты как в девяностых».
К двадцатому числу деньги у них кончались. Первый раз он написал: «Мам, вышло непредвиденное, стоматолог у Алины, одиннадцать». Я перевела. Со своей карты, не с общей. И не сказала Сергею.
Дальше пошло легче. Восемь тысяч на день рождения друга. Шесть — на зимнюю куртку, потому что старая «совсем никакая». Пятнадцать — на страховку, «а то штраф». Каждый раз я говорила себе, что это последний раз и что зубы — это же здоровье, а куртка — это же зима. Каждый раз я просила: «Отцу не говори». И Илья не говорил. Он вообще быстро понял, что мать одна работает лучше, чем мать вместе с отцом.
В ноябре я заехала к ним днём, привезла банки с огурцами. Илья был на работе, Алина открыла в халате, с телефоном в руке. В квартире было чисто, на кухне пахло кофе. Мы сели, и она вдруг заговорила — сама, без вопросов.
— Вы думаете, я лентяйка.
— Я так не говорила.
— Все так думают. — Она вертела чашку. — Я до свадьбы работала. В салоне у Жанны, на ресепшене. Год. Штраф за опоздание на пять минут — пятьсот рублей. Одна клиентка мне в лицо орала, что я ей неправильно записала мастера, а я правильно записала, у меня в журнале было. Жанна при ней сказала: «Извинись». И я извинилась. — Алина подняла глаза. — Я не могу туда обратно. Понимаете? Не «не хочу», а не могу. У меня руки трясутся, когда я вижу объявления.
— А флористика? — спросила я осторожно. — Ты же хотела.
— Там надо руки в холодной воде держать целый день. У меня к третьему часу ногти отходили. — Она пожала плечами. — Не моё.
Я сидела и не знала, что ей ответить. Мне было её жалко — по-настоящему, не для вида. И тут она добавила, без злости, спокойно, как о погоде:
— Илья говорит, вы всё равно нам всё оставите. Так какая разница — сейчас или через двадцать лет.
Домой я ехала на автобусе и всю дорогу пересчитывала: тридцать плюс одиннадцать плюс восемь плюс шесть плюс пятнадцать. И почему-то в тот вечер я не сказала мужу и об этом разговоре.
Гром ударил в конце декабря, и совсем не оттуда, откуда я его ждала.
Сергей делал ремонт в здании под гостиницу — большой заказ, он на него полгода надеялся. Заказчик, некий Руслан Викторович, платил частями и всегда с задержкой, а на последнем этапе перестал отвечать. Долг — миллион триста. Юрист сказал: суд, полгода минимум, и то если у них есть на чём взыскивать. А у Сергея двенадцать человек в двух бригадах, и двадцать восьмого декабря надо выдать деньги, потому что у людей дети, ёлка и билеты домой.
Он пришёл вечером, сел напротив меня и сказал:
— Лена, сними с накопительного шестьсот. Отдам в феврале, максимум в марте.
Я молчала.
— Ты слышишь? Шестьсот.
— Там нет шестисот.
Он не сразу понял. Мы двенадцать лет складывали на этот счёт — я вела его сама, потому что бухгалтер в семье один. Летом там было семьсот десять.
— Сколько там?
— Триста двадцать.
Сергей встал, отошёл к окну и стоял там очень долго. Потом спросил, не оборачиваясь:
— Сколько ты им отдала?
— Триста девяносто, — сказала я. — Считая тридцатки. Серёжа, там были зубы, там была куртка...
— Триста девяносто, — повторил он. — За полгода. Ты мне про шторы говорила «молодые, встанут на ноги».
Он не кричал. Я бы легче пережила, если бы он кричал. Он надел куртку, пошёл в гараж и сидел там до полуночи. А утром сказал, что гараж придётся продать.
Это был его гараж, с двадцати четырёх лет. Там стоял «Иж», который он собирал руками, там был верстак, инструмент, там он прятался от всех нас, когда устраивал сам себе выходной. Продали за пятьсот пятьдесят, быстро, потому что срочно. Инструмент перевезли в бытовку на объекте, часть Сергей отдал прорабу на хранение, «Иж» уехал за сорок тысяч к какому-то парню из Заречного, и Сергей, когда его увозили, ушёл в дом и не смотрел.
Людям он заплатил двадцать восьмого. Всем и полностью.
Со мной он с тех пор разговаривал ровно, вежливо и мало. «Доброе утро». «Спасибо, вкусно». «Я поздно». Мы прожили вместе двадцать шесть лет, и я никогда не думала, что вежливость может быть страшнее ссоры.
Пятого января я позвонила Илье и сказала, что переводов больше не будет. Не будет тридцати, не будет ничего, потому что у отца на объекте застряли деньги и мы сами теперь считаем до зарплаты.
— В смысле «не будет»? — сказал он. — Мам, мы на январь рассчитывали. У нас коммуналка почти семь, у Алины линзы кончаются...
— Илюша, у нас нет денег.
— У вас всегда так, — он вдруг разозлился. — «Нет денег», а потом папа новый перфоратор берёт. Вы гараж продали — куда пятьсот тысяч ушли?
— Рабочим.
— То есть чужим мужикам есть, а сыну нет?
— Они это заработали, — сказала я и услышала, как это звучит.
Он замолчал. Потом сказал, тише и как-то боком, будто сам не хотел этих слов:
— Ну возьмите кредит. Вам дадут, у вас история хорошая. А мы потом поможем.
Я положила трубку. Не эффектно, я просто нажала на кнопку, потому что у меня начали дрожать губы, а я не хотела, чтобы он это слышал.
Три недели он не звонил. Я держалась одиннадцать дней, потом стала звонить сама — то занято, то «мам, я на работе, потом». В конце января пришло сообщение от Алины, длинное, на два экрана. Что она с самого начала чувствовала, что нас с ней ничего не связывает. Что моя таблица была не помощью, а покупкой права их воспитывать. Что она никогда в жизни никого ни о чём не просила, а её сделали попрошайкой. И что ей стыдно смотреть на свою квартиру, потому что в ней всё чужое.
Я перечитала это раз пять. И самое поганое было то, что в трёх местах она была права.
В феврале Илья приехал один, вечером, без звонка. Худой, небритый, в той самой куртке за шесть тысяч. Сел на табуретку в прихожей и не стал разуваться.
— Мам, мне звонят из банка.
Выяснилось всё сразу, кучей. С октября он взял кредитную карту — лимит двести. Тратил, гасил минимальный платёж, в декабре, когда наши переводы кончились, добрал микрозайм на сорок. Сейчас общий долг — сто девяносто с процентами, платить нечем, потому что на работе у него срезали премиальную часть.
— А Алина? — спросила я.
Он смотрел в пол.
— Алина не знает. Она думает, это вы даёте.
Вот тут я села. Мы с ним, оказывается, полгода занимались одним и тем же — прятали деньги от людей, которых любим. Он от жены, я от мужа. Разница была только в процентах.
Из комнаты вышел Сергей. Постоял в дверях, послушал, потом сказал:
— Денег нет. Ни двадцати, ни ста девяноста.
— Пап...
— Я не закончил. Работа есть. У меня на объекте подсобник ушёл. Тысяча восемьсот за день, по субботам и по будням, если сможешь после своей конторы. Мешки, мусор, подача плиточникам. Опоздал — не приходи.
Илья поднял голову:
— Ты меня подсобником?
— Я тебя никем. Ты сам придёшь или не придёшь.
Он ушёл, ничего не ответив. Я всю ночь думала, что вот и всё, теперь мы его потеряли, и мысленно писала ему сообщения, которые утром удаляла.
Он пришёл в субботу. К восьми.
Я про это узнала не от него — Сергей сказал мимоходом, за ужином: «Приходил. Три раза мешок надорвал, но приходил». Больше мы эту тему не обсуждали, потому что мы с Сергеем тогда вообще мало о чём говорили. Я взяла на вечера две конторы — вести отчётность двум маленьким ИП, шашлычной и салону шин. Плюс двадцать тысяч в месяц, минус мои вечера. Сергей однажды заметил, что я сижу с ноутбуком до полуночи, и спросил только: «Спину не сорви». А через неделю сам починил мне настольную лампу, которая не работала два года.
Алина в марте пошла работать. Не в клинику — в цветочный магазин на нашей улице, где раньше покупала себе тюльпаны на восьмое марта. Двенадцать часов, через день, тридцать четыре тысячи. Мне об этом сказал Илья, а не она. Алина мне вообще с того сообщения не написала ни строчки, и, когда мы случайно столкнулись у поликлиники, поздоровалась и прошла мимо, придерживая сумку.
Я не знаю, кто её заставил. Илья говорит, что она сама. Может, и сама. Может, ей просто надоело, что муж вечно на объекте, а денег всё равно нет.
В апреле я привезла Сергею на объект папку с актами — теперь я и его бухгалтерия тоже, экономим на аутсорсе. Пятиэтажка, второй подъезд, лестница засыпана крошкой. У входа стоял поддон с мешками штукатурки, и от него к подъезду шёл парень в серой робе, с мешком на плече — я не сразу узнала своего сына. Он поставил мешок, вытер лоб тыльной стороной руки и сказал:
— Здорово, мам.
Лицо в белой пыли, только вокруг глаз чисто.
— Ты обедал?
— Да, мы в бытовке. — Он помолчал. — Я шестьдесят закрыл. Микрозайм весь и по карте немного. К осени всё вытащу.
— Хорошо, — сказала я.
Он оглянулся на подъезд, потом наклонился ко мне ближе, будто мы стояли не на пустом дворе, а в людном месте:
— Мам. Ты Алине не говори, что я тут мешки таскаю. Я ей сказал — помогаю отцу с документами, в офисе.
Я поправила ему воротник робы, задравшийся сзади.
— Не скажу.
Он кивнул, поднял мешок и пошёл к подъезду, и я слышала, как наверху кто-то на него сразу заорал, что подача нужна была пять минут назад. В сумке у меня лежал конверт: утром я сняла двадцать тысяч, чтобы отдать ему на проценты. Я застегнула сумку, взяла папку и пошла искать Серёжу — акты надо было подписать до пяти.
