В ту ночь электронные часы показывали 2:47.
Я лежала, боясь пошевелиться, хотя спину словно стянули железным обручем. Ребёнок сильно толкнулся под рёбра, и мне пришлось зажать рот ладонью, чтобы не издать ни звука.
За последние часы я несколько раз меняла положение, поправляла длинную подушку и четырежды ходила в туалет. Удобнее не становилось.
Возвращаясь в спальню, я старалась обходить скрипучие доски.
Максим раздражённо вздохнул.
Даже не открывая глаз, он накрыл голову подушкой, словно одного моего присутствия было достаточно, чтобы испортить ему ночь.
А ведь в первые месяцы беременности он был другим. Разминал мне ступни, приносил тёплый чай, шутил, что дочь уже стала главной в доме.
После моего ухода в декрет его забота постепенно исчезла.
Максим начал злиться из-за коммунальных счетов, моих перекусов и каждой мелочи. Больше всего его выводило из себя то, что ночью я постоянно ворочалась.
— Сколько можно двигаться? — резко спросил он за несколько дней до этого.
— Я пытаюсь устроиться. У меня болит спина.
— Тогда пытайся тише. Мне утром вставать.
Я промолчала.
На последнем осмотре врач сказала, что у меня растёт давление. Она особенно подчеркнула: хроническая бессонница может навредить не только мне, но и ребёнку.
Однако дома я не произнесла об этом ни слова.
Мне уже было страшно делиться с мужем своими проблемами. Любая жалоба вызывала у него такой взгляд, будто я специально усложняла ему жизнь.
В 3:04 Максим внезапно поднялся на локте.
— Извини, — тихо сказала я. — Малышка толкается, а поясницу просто разрывает…
— Иди спать куда-нибудь ещё.
Он протянул руку к тумбочке, схватил ключи от автомобиля и кинул их рядом со мной.
— Сиденья раскладываются.
Я решила, что ослышалась.
— Ты серьёзно? У меня уже восьмой месяц.
— А что такого? Квартиру оплачиваю я. Мне нужно работать, значит, мне нужен сон. Ты находишься дома и можешь отдыхать днём.
Потом он добавил, что несколько недель в машине со мной ничего не сделают.
Эти слова будто лишили меня последней опоры.
Я могла спорить, плакать, напомнить о ребёнке. Но внутри была только пустота.
Подхватив подушку, я вышла из квартиры и медленно спустилась по трём лестничным пролётам.
На улице стояла тяжёлая августовская жара.
Я устроилась на заднем сиденье и до рассвета ждала, что Максим одумается.
В 6:34 пришло сообщение:
«Можешь возвращаться».
Он не попросил прощения и не поинтересовался, как прошла ночь.
А вечером всё повторилось.
Очень скоро я привыкла каждый день около десяти спускаться с подушкой к автомобилю, а утром ждать разрешения подняться домой.
Я скрывала это от всех.
Когда врач увидела показатели давления и спросила, удаётся ли мне отдыхать, я улыбнулась и ответила утвердительно.
Она долго смотрела на меня, словно чувствовала неправду.
По утрам Максим был спокойным и ласковым. Готовил завтрак, насвистывал, целовал меня в лоб. Казалось, ночного изгнания никогда не происходило.
Сидя в темноте под уличным фонарём, я пыталась убедить себя, что слишком чувствительна. Может быть, виноваты гормоны? Может, ничего ужасного не происходит?
Ответ появился прошлой пятницей.
Около двух ночи в салон ударили яркие лучи фар. На соседнее место медленно заехал серебристый кроссовер.
Я напряглась и положила руку на живот.
Через несколько секунд в окно три раза постучали.
Обернувшись, я увидела женщину в накинутом поверх ночной одежды халате. Она смотрела на мою подушку, на огромный живот, на моё измученное лицо — и стремительно бледнела.
За стеклом стояла мать Максима…
Она постучала ещё раз, хотя я уже смотрела прямо на неё.
Я опустила стекло на ладонь.
— Тамара Ивановна…
— Марина. — Она наклонилась, заглядывая внутрь, и я увидела, как её взгляд скользит по подушке, по бутылке с водой в подстаканнике, по скомканному пледу. — Ты почему здесь?
— Душно, — сказала я. — В квартире душно. Тут прохладнее.
— В машине? В два часа ночи? Прохладнее?
У неё в багажнике лежали яблоки. Она ехала с дачи, задержалась, не хотела утром тащить два ведра по жаре и решила завезти сразу. Всё это она объяснила мне почему-то немедленно, будто оправдывалась она, а не я.
Потом замолчала и уставилась на мой живот.
— Выходи.
— Я сейчас поднимусь, честно.
— Выходи, я сказала.
Она открыла дверцу сама. Я вылезала долго, боком, придерживая живот, и она не помогала — просто стояла и смотрела, как я это делаю. Только когда я выпрямилась, она взяла у меня подушку.
Мы поднимались молча. На втором пролёте я остановилась передохнуть, и она остановилась вместе со мной.
Дверь я открывала своим ключом.
Максим вышел в коридор в трусах, щурясь от света, и в первую секунду его лицо было просто сонным. Потом он увидел мать.
— Мам? Ты откуда?
— Яблоки привезла. — Тамара Ивановна поставила подушку на комод, аккуратно, как чужую вещь. — И нашла твою жену на заднем сиденье. С подушкой.
Он посмотрел на меня.
Я хорошо помню этот взгляд. Не испуг, не стыд — быстрый, деловой расчёт: сколько она уже знает.
— Ей душно, — сказал он. — Она сама выходит. Я ей говорил не сидеть в машине.
— Сама выходит?
— Мам, ты не понимаешь. Она не спит вообще. Ходит, ворочается, свет включает. Я в шесть встаю, у меня объекты. Я ей сто раз говорил: ложись в зале, ложись где хочешь, мне только выспаться.
И тут произошло то, за что мне до сих пор неудобно.
— Он не выгонял, — сказала я.
Тамара Ивановна медленно повернулась ко мне.
— Что?
— Максим меня не выгонял. Я правда сама. В машине тише. Я боюсь его разбудить, вот и ухожу.
Я не знаю, зачем я это сделала. Мне было тридцать лет, у меня болела спина и подскакивало давление, и мне было невыносимо стоять в коридоре в мокрой от жары футболке, пока меня разглядывают как пострадавшую. Проще было соврать. Проще было сделать вид, что я взрослая женщина, которая сама принимает решения.
Свекровь смотрела на меня секунд пять.
— Ну хорошо, — сказала она наконец. — Значит, сама.
Она забрала со стола свои ключи и ушла. Яблоки остались в прихожей, два ведра, накрытые тряпками.
Максим закрыл за ней дверь и повернулся ко мне.
— Молодец, — сказал он. — Спасибо.
Он даже приобнял меня за плечи. Впервые за месяц.
В ту ночь я спала в спальне.
Дальше начались новые правила, и придумал их не он, а его страх, что мать приедет ещё раз.
В машину меня больше не отправляли. Вместо этого Максим сам ушёл на диван в зал, объявив это жертвой.
— Видишь, — сказал он утром. — Я сплю на этой доске, чтобы тебе было удобно. Надеюсь, ты это цени́шь.
Он стал считать. Не грубо, а обстоятельно: распечатал счета, разложил на кухонном столе и показал мне цифры. Аренда, свет, вода, интернет, бензин, кредит за машину. Внизу приписал ручкой мои траты за август — творог, минеральная вода, витамины, гель для спины.
— Я не жалуюсь, — сказал он. — Я просто хочу, чтобы ты видела картину.
Я видела картину.
— Максим, я в декрете. Я получаю выплаты.
— Это копейки.
— Это не копейки. И я вернусь на работу.
— Когда? Через три года?
Тогда мы впервые поговорили про кроватку. Я нашла нормальную, недорогую, с маятником. Он сказал, что у матери на балконе стоит его старая, надо просто помыть.
— Ей тридцать лет, Максим.
— И что? Я в ней вырос.
Кроватку он в итоге привёз. Она пахла пылью и лаком, одна планка шаталась. Он поставил её в углу спальни и три недели не подходил.
Тамара Ивановна позвонила мне через день после той ночи. Не ему — мне.
— Марина, я хочу тебя спросить одну вещь. Ты меня в дуру превратила зачем?
— Я не превращала.
— Я сорок лет живу. Я вижу, когда женщина спит в машине. У тебя подушка была из спальни, наволочка моя, я её сама покупала. — Она помолчала. — Я приехала, я готова была там же ему всё сказать. А ты меня развернула.
— Мне было стыдно.
— Тебе? — Она усмехнулась коротко и невесело. — Ну да. Стыдно всегда почему-то тому, кому плохо.
Она не стала ни ругать меня дальше, ни утешать. Сказала, что яблоки надо перебрать, иначе потекут, и положила трубку.
Я перебрала яблоки. Половину пришлось выкинуть.
Второго сентября я пришла на приём.
Врач, Ирина Павловна, измерила давление один раз, потом второй, потом попросила меня посидеть спокойно пять минут и измерила третий.
— Сто шестьдесят на сто. Белок в моче. Отёки. — Она сняла манжету. — Марина, я вас спрашивала в прошлый раз, спите ли вы. Вы сказали, что спите.
— Я спала.
— Вы мне тогда соврали?
Я смотрела на её стол. На стакан с ручками, на календарь с котятами, на смятую распечатку.
— Соврала.
Она не стала выяснять подробности. Выписала направление в стационар и сказала собираться сегодня.
— Сегодня — это значит сегодня, а не когда муж освободится.
Максим не освободился. Он был в Кировском районе, на объекте, у них горел срок сдачи, и по телефону он говорил быстро и раздражённо:
— Я не могу сейчас. Возьми такси.
— Мне сказали лечь сегодня.
— Ну и ляг. Что ты от меня хочешь? Мне тут людей ставить надо. У тебя сумка собрана?
Сумка была собрана с июля.
Я поехала на автобусе, потому что таксисты не любят, когда им говорят «в перинатальный», и потому что от остановки до приёмного было триста метров. Потом я эти триста метров шла двадцать минут, останавливаясь у каждого фонаря.
В палате было четыре койки и одно окно. Женщина с соседней койки, Оксана, лежала уже вторую неделю с тем же диагнозом и знала расписание процедур лучше медсестёр. Она предложила мне зарядку и сказала, что вечером бывает горячая вода.
Максим приехал в субботу, на четвёртый день. Привёз пакет: сок, сушки, зачем-то газету.
— Ну ты как?
— Давление снижают. Возможно, будут вызывать роды.
— В смысле вызывать? Ещё же рано.
— Тридцать шесть недель. Врач говорит, дальше держать опаснее.
Он сел на табурет и стал крутить в руках ключи.
— Слушай, а это надолго? Просто у меня на работе задница полная, а ещё аренда двадцатого.
Тамара Ивановна приехала в тот же день, к вечеру, и застала его.
Она вошла с термосом и контейнером, поставила всё на тумбочку и молча начала перекладывать вещи в шкафчике — так, как ей было удобнее. Максим сидел и смотрел в телефон.
— Мам, ты меня не могла подождать, я бы с тобой заехал.
— Я не знала, что ты собираешься. Ты мне не сказал, что жену увезли.
— Я и сам вчера узнал.
— Как вчера? Её в среду увезли.
Он поднял голову.
— Мам, ну хватит, а. Я работаю. Я один тяну всё. Я не виноват, что у неё давление.
— Никто не говорит, что ты виноват.
— Говоришь. Ты вот именно это и говоришь с той ночи. — Он бросил телефон на койку. — Что мне надо было делать, объясни? Она полночи бродит, свет жжёт, кран открывает. Я в шесть встаю. Я на монтаже, я на высоте работаю, мне спать надо. Я ей нормально сказал: не можешь лежать тихо — иди в машину, там раскладывается, там никто не мешает. Что тут страшного? Три недели. Лето, тепло.
В палате было тихо. Оксана очень внимательно смотрела в свой телефон.
Тамара Ивановна закрыла шкафчик.
— То есть ты её всё-таки выгонял.
— Я не выгонял. Я предложил вариант.
— Ключи ты ей кинул.
— Ну кинул. — Он развёл руками. — И что? Она пошла. Никто её не тащил.
Мне до сих пор кажется, что он не понимал, что говорит. Он объяснял, ему было важно, чтобы его поняли: у него горел объект, у него был кредит, у него болела шея от диванной доски, и он честно не мог сообразить, почему все считают его плохим.
Свекровь села на край моей койки. Она была тяжёлая, кровать скрипнула.
— Максим, выйди, — сказала она.
— Мам.
— Выйди в коридор. Мне с ней надо.
Он вышел. Слышно было, как он спускается по лестнице, не дожидаясь лифта.
Тамара Ивановна долго молчала, глядя на свои руки.
— Я тебе за то, что ты соврала, больше не поминаю, — сказала она наконец. — Ты уж прости, что я тогда тебя виноватой сделала.
— Не надо.
— Надо. — Она достала из кармана халата платок, но не заплакала, а просто держала его. — Я его одна поднимала. Отец у нас… не сложилось. И я, знаешь, всё время себе говорила: главное, чтоб мальчик выучился и работал. Работает. — Она усмехнулась. — Работает, да.
Роды вызвали в среду. Восемнадцатого сентября, в 11:20, родилась Соня, две девятьсот, семь баллов.
Максим приехал через сутки, стоял под окном, махал рукой и снимал на телефон.
Домой я не поехала.
Это решилось не в один момент и без всякой торжественности. За два дня до выписки Тамара Ивановна сказала:
— Поживёшь у меня. У меня комната свободная, я на кухне сплю нормально, мне что.
— Тамара Ивановна…
— И не спорь. Ему двадцатого аренду платить, он сейчас злой будет, как собака. А тебе с ней ночами вставать. Ты после капельниц как из подвала вылезла.
У неё был свой расчёт, и она его не скрывала: она хотела быть рядом с внучкой. Ещё она хотела, чтобы всё «устоялось». Она сто раз повторила мне за первый месяц, что ребёнку нужен отец, что Максим отойдёт, что мужики дурные, пока маленький в доме, а потом ничего, привыкают.
Я не спорила с ней об этом. Мы просто жили: она вставала в шесть и уходила в свою бухгалтерию до трёх, я вставала в два, в четыре и в шесть.
Максим приезжал раз в два-три дня. Привозил подгузники и деньги, иногда очень много, иногда ничего. Один раз привёз собственноручно собранный пеленальный столик — сам ездил, сам выбирал, сам прикрутил, и я видела, что ему это важно. Он держал Соню неловко, как горячую кастрюлю, но держал.
В ноябре он приехал вечером, без пакетов.
— Мар, поехали домой.
— Максим.
— Я серьёзно. Мне надоело. Люди на работе спрашивают, где жена. Мама тут из меня врага сделала. — Он потёр лицо. — Я всё понял, ясно? Я тогда не соображал. Я думал, ну машина, ну лето. Я не думал, что ты… Я не знал, что так нельзя.
— А сейчас знаешь?
— Сейчас знаю.
Мне хотелось поехать. Это надо сказать честно: мне очень хотелось поехать. Спать в своей кровати, вешать своё полотенце, не слышать через стену, как свекровь смотрит новости.
— Хорошо, — сказала я. — Одно условие. Ночью к ней встаёшь через раз. Не каждую ночь. Через раз.
Он моргнул.
— У меня работа.
— У меня тоже будет работа. Я договорилась вести отчётность у Лениного мужа, с января, из дома.
— При чём тут это.
— При том, что через раз.
Он подумал. Правда подумал, я видела.
— Ладно, — сказал он. — Через раз.
Мы вернулись двадцать девятого ноября. Тамара Ивановна отдала нам кроватку, вымытую, с новой планкой, которую сама и прикрутила, и сказала: «Ну вот. Слава Богу». А потом на площадке, когда Максим уносил вещи в машину, взяла меня за рукав и сказала: «Ты, если что, ключи не отдавай». У неё был этот дар — одной фразой отменять всё, что она наговорила за месяц.
Первую ночь встал он. Взял Соню, ходил с ней по коридору, шипел «тише, тише», и получилось у него неплохо.
Вторую встала я.
Третью — он, и я слышала сквозь сон, как он матерится, наступив на погремушку.
Четвёртую я.
На пятую он сказал:
— Мар, я не могу. У меня утром аттестация по высоте. Меня не допустят, если я как труп приду.
Я встала.
На восьмую он сказал про сорванную сдачу. На одиннадцатую — про то, что он всё-таки один зарабатывает. На четырнадцатую он ничего не сказал, просто накрыл голову подушкой, и я узнала этот звук — как он вздыхает в подушку, длинно, с обидой.
Я стояла над кроваткой с ребёнком на руках и слушала этот вздох.
Ничего не рухнуло. Просто мне вдруг стало очень скучно.
Утром он приготовил завтрак и насвистывал.
— Слушай, — сказал он, ставя передо мной яичницу. — Может, ты её на ночь на кухню? Там же тепло. И меня не будет доставать.
Я собрала вещи, пока он был на объекте. Не всё — самое нужное, две сумки и коляску. Ключ оставила на комоде, тот самый комод, где в августе стояла моя подушка.
Тамара Ивановна открыла дверь и посмотрела на сумки.
— Опять, — сказала она.
— Опять.
Она не спросила ничего. Забрала у меня Соню, унесла в комнату и вернулась с бутылкой на подогрев.
Максим позвонил в семь вечера.
— Ты чего? Из-за кухни, что ли? Я же не всерьёз.
— Не только из-за кухни.
— Мар, ну сколько это может продолжаться. Ты специально, чтобы я себя виноватым чувствовал?
— Нет.
— А тогда чего ты хочешь?
Хороший вопрос, и у меня не было на него красивого ответа. Я хотела спать. Я хотела, чтобы человек, который спит рядом, слышал, когда мне плохо, а не когда я мешаю. Я не знала, как это объяснить так, чтобы он согласился, — и, кажется, перестала пытаться.
— Приезжай в субботу, — сказала я. — Она тебя узнаёт.
Он приезжает по субботам. Иногда по средам. Возит подгузники и деньги — теперь регулярно, каждое десятое, потому что так удобнее ему считать. Гуляет с коляской вокруг дома, разговаривает с Соней про машины и один раз спросил, не подать ли на развод по-нормальному, чтоб не тянуть, а через две недели сказал, что зря спросил.
Мы ничего пока не подали.
В феврале он привёз новую зимнюю коляску, хорошую, дороже, чем надо было, и мы вдвоём двадцать минут пытались завести её в подъезд — она не входила в дверь, надо было снимать люльку, а на люльке заело крепление.
— Кто это вообще проектировал, — сказал он, стоя на морозе без шапки.
— Держи снизу.
Он держал снизу. Мы затащили её на площадку, и он сел на подоконник отдышаться, красный, в расстёгнутой куртке.
— Слушай, а Соня спит теперь?
— С двенадцати до пяти.
— Ну, — сказал он. — Хоть кто-то.
Он ещё немного посидел, потом попрощался и пошёл вниз, застёгиваясь на ходу. Я слушала, как хлопает подъездная дверь, и разбирала заевшее крепление, пока не поддалось.
