После инсульта Виктор Сергеевич почти полностью перестал двигаться. Он не говорил, не мог поднять руку, не мог сам повернуться в кровати. Врачи честно сказали семье: шанс восстановиться есть, но путь будет долгим. Очень долгим.
Из всего тела у него по-настоящему слушались только глаза. И ещё едва заметно шевелился указательный палец левой руки.
За отцом остался большой дом, фирма, счета и всё, что он зарабатывал десятилетиями. Сначала его сын Артём выглядел почти идеальным наследником и заботливым человеком одновременно. Он сам следил за лекарствами, возил отца на процедуры, поправлял плед на коляске, подносил воду и при посторонних неизменно говорил: — Не переживай, пап. Я рядом. Я тебя не брошу.
Со стороны всё выглядело так, будто сын действительно держит на себе весь дом.
Но очень быстро стало ясно, что эта забота заканчивается там, где исчезают свидетели.
Когда в комнате никого не было, Артём тяжело вздыхал, раздражённо дёргал коляску, мог резко захлопнуть дверь и всё чаще смотрел на отца не как на человека, а как на проблему, которая слишком затянулась.
Однажды вечером он сидел в кабинете с открытой папкой документов и думал, что отец, который ещё недавно сам управлял всем, теперь не может даже поставить подпись. Ни дом, ни бизнес, ни деньги не переходили к сыну. Всё по-прежнему оставалось оформлено на Виктора Сергеевича.
Артём закрыл папку и тихо, почти сквозь зубы, сказал:
— Пока ты жив, я ничего не получу.
Отец лежал в кресле у окна и смотрел на него не мигая. Казалось, он понимает каждое слово.
На следующий день Артём вывез его во двор. Всё выглядело привычно и спокойно. Широкая дорожка, аккуратный газон, яркое солнце, бассейн у самого края террасы. Со стороны можно было подумать, что сын просто решил подышать с отцом свежим воздухом.
Он даже наклонился к нему и поправил ворот рубашки — будто по привычке.
А потом медленно огляделся по сторонам.
Во дворе никого не было.
Тогда он тихо сказал:
— Все решат, что это несчастный случай.
Глаза отца резко расширились. Он попытался пошевелить пальцем, единственным, который ещё хоть как-то его слушался, но этого было слишком мало.
Артём взялся за ручки инвалидной коляски, подвёл её ближе к воде и одним резким движением толкнул вперёд.
Коляска с тяжёлым всплеском ушла в бассейн.
Артём несколько секунд смотрел на воду, будто проверяя, не всплывёт ли что-то раньше времени.
Потом развернулся и пошёл к дому, уже уверенный, что наконец убрал последнее препятствие между собой и наследством.
Но он не знал, что в этот момент всё только начиналось....
Пал Палыч в это время сидел на корточках у насосной, с той стороны, где туи закрывали обзор с террасы. Он менял картридж фильтра — раз в две недели, по средам, как было заведено ещё при хозяине.
Всплеск он услышал раньше, чем понял, что это.
Вышел из-за кустов с мокрыми руками и увидел пустую дорожку и воду, которая ещё ходила волной. Коляска лежала на дне, на боку, у самой глубокой стенки. Виктор Сергеевич был пристёгнут ремнём поперёк груди — этот ремень Пал Палыч сам ставил в мае, чтобы хозяин не сползал.
Он прыгнул как был, в ботинках. Под водой пряжка не поддавалась, пальцы срывались. Он вынырнул, хватанул воздуха и заорал так, что в доме зазвенело стекло:
— Артём! Артём!!
Артём стоял на пороге, уже взявшись за ручку двери.
Он обернулся.
Пал Палыч потом много раз вспоминал эти две секунды. Не крик, не воду — именно то, как хозяйский сын стоял и смотрел, будто решал задачу.
Потом он побежал.
Вдвоём они вытащили отца на плитку. Артём рвал на нём рубашку, давил на грудь, считал вслух, сбивался, начинал заново. Из угла рта у Виктора Сергеевича вышла вода, потом ещё, потом он захрипел.
Нина Павловна приехала в три, как всегда. Увидела мокрых мужчин, лужу, синие губы своего подопечного и, не разуваясь, побежала за сумкой с лекарствами.
Скорая забрала Виктора Сергеевича в семнадцать минут четвёртого.
В реанимации он пролежал одиннадцать дней. Вода в лёгких, воспаление, аппарат. Врач говорил с Артёмом в коридоре и не обещал ничего.
— Возраст, состояние после инсульта, аспирация. Вы понимаете.
— Я понимаю, — сказал Артём и заплакал.
Он плакал по-настоящему, некрасиво, ладонью вытирая нос. Врач похлопал его по плечу и ушёл.
Участковый приехал на второй день, потому что в больнице обязаны были сообщить. Ходил по двору, смотрел на бортик, спрашивал про камеры.
Камеры были — две, обе на воротах. Заднюю сторону дома они не брали никогда.
— Тормоз, — сказал Артём. — Я его выкатил, поставил, отошёл в дом за телефоном. Там уклон небольшой, к бассейну. Видимо, тормоз не держал.
Пал Палыч стоял рядом и молчал секунды три.
— Я тормоза в апреле менял, — сказал он. — Обе колодки.
Участковый посмотрел на одного, на другого, записал и то и другое. Никто ничего не видел. Коляску вынули из воды, она пролежала на дне полчаса, что там теперь докажешь. Через две недели пришла бумага с отказом.
В больницу к Виктору Сергеевичу пускали по одному. На девятый день, когда его сняли с аппарата, в реанимацию поднялась Зоя Марковна Луговая — финансовый директор, двадцать лет в фирме, шестьдесят два года, стрижка, как у школьного завуча.
Артём встретил её у лифта.
— Зоя Марковна, он никого не узнаёт.
— Я на две минуты.
— Врач не разрешает.
— Артём, — сказала она, — я тебе колготки в шесть лет натягивала. Отойди.
Она пробыла у кровати не две минуты, а восемь. Ничего особенного не сказала — что склад стоит, что банк не пропускает платежи без подписи, что Костин ушёл к конкурентам. Виктор Сергеевич смотрел на неё, не мигая, и один раз палец на левой руке дёрнулся так сильно, что она заметила.
Домой его привезли в конце июля. Он стал слабее, чем был. Голова теперь заваливалась набок, кормить приходилось дольше, ночью он просыпался от каждого шороха.
И появилось новое: когда в комнату входил Артём, у Виктора Сергеевича начинало часто ходить горло.
Нина Павловна заметила это на третий день. Она работала сиделкой девятнадцать лет, из них шесть — с лежачими после инсульта, и умела читать тело лучше, чем лицо.
Ничего не сказала. Ей платили сорок пять тысяч, у неё была съёмная однушка и сын на третьем курсе в Твери.
Но таблицу она сделала.
Обыкновенный лист А4, разлинованный маркером: сверху строки с буквами, слева цифры. Она водила пальцем по строке и ждала, когда его палец шевельнётся. Один раз — «да». Потом по буквам в строке — снова до «да».
Первое слово они собирали сорок минут.
— Так, ещё раз. Первая строка? Нет. Вторая? Нет. Третья? Да. Так. А… Б… В… Г… Д…
Он выбрал «Н».
Потом «Е».
Нина Павловна вытирала ему лоб, потому что от напряжения у него потело только лицо.
К вечеру на листке было записано печатными буквами: «НЕ ЗАКРЫВАЙ ДВЕРЬ».
Она посмотрела на дверь, потом на него.
— Хорошо, — сказала она. — Не буду.
Через неделю он собрал второе: «ЗОЯ ЛУГОВАЯ. ПОЗВОНИ».
Вот тут Нина Павловна села на край кровати и минуты две молчала. Зарплату ей платил Артём, наличными, каждое второе число, и всегда прибавлял сверху пятьсот рублей «на такси». Она позвонила Зое Марковне из аптеки, стоя между витриной с бинтами и весами.
Пал Палычу в те же дни Артём поднял оклад — с тридцати до сорока пяти, без всякого разговора, просто перевёл на карту и написал: «за август, спасибо за всё». Пал Палыч деньги не вернул. Он их и не тратил. Так и лежали.
В сентябре пришло письмо из районного суда.
Артём принёс конверт в комнату отца сам, распечатал при нём и сел рядом на стул, как садятся к больному дети, которые ничего не скрывают.
— Пап, я подал заявление. Тебя должны признать недееспособным, и меня назначат опекуном. Это формальность.
Виктор Сергеевич смотрел на него.
— Ты пойми, — Артём говорил спокойно, даже устало. — Мы не можем платить за твоих врачей. Счета твои, подпись твоя, а подписи нет. Зарплату людям выдаём из кассы, как в девяностые. Аренду на Кирова не продлили, потому что договор подписать некому. Ты хочешь, чтобы фирма легла?
Он подождал.
— Я не собираюсь ничего у тебя отбирать. Я просто хочу, чтобы всё работало.
И это была правда. Не вся, но правда.
Зоя Марковна, приехав на следующий день, сказала то же самое, только другими словами:
— Витя, он в одном прав. Мы задыхаемся. Мне уже нечем закрывать октябрь.
Виктор Сергеевич закрыл глаза и держал их закрытыми долго, так что Нина Павловна подумала, что он уснул.
Потом палец пошёл.
«НОТАРИУС».
Нотариус приезжал дважды. Оба раза уезжал.
Женщина лет пятидесяти, в дорогом пальто, объясняла в коридоре, что она сочувствует, но не имеет права: воля должна быть выражена ясно и лично, а как проверить, что человек, который не говорит, действительно выбрал эту букву, а не сиделка подвинула ему палец. Нужно заключение, нужен суд, нужны врачи. Замкнутый круг.
— Так они же его и так в суд тащат, — сказала Нина Павловна.
— Вот там и будет решаться, — ответила нотариус и застегнула пальто.
Через два дня Артём вошёл в комнату, взял со стола таблицу, аккуратно свернул её вдвое и сказал:
— Нина Павловна, спасибо вам за всё. Мы с женой решили, что нужен уход посерьёзнее. Медсестра, с образованием.
— У меня образование.
— Я знаю. Вот расчёт.
В конверте было на одиннадцать тысяч меньше, чем должно быть за отработанные дни. Она пересчитала уже на остановке.
Новую сиделку звали Кристина, ей было двадцать четыре, она работала в наушниках. Не била, не грубила, всё делала по инструкции: перевернуть, обтереть, покормить, поменять. Просто ей ни разу не пришло в голову, что человек, который смотрит, может что-то хотеть сказать.
Виктор Сергеевич перестал спать. За десять дней он потерял четыре килограмма, а на левой лопатке у него появилось красное пятно, которое к концу второй недели стало мокнуть.
Нина Павловна приехала за своими одиннадцатью тысячами двадцать восьмого сентября, за три дня до выездного заседания.
Артёма не было. Кристина ела на кухне и не сразу открыла.
Нина Павловна прошла в комнату — просто чтобы поздороваться, — увидела, как он лежит, откинула простыню и посмотрела спину.
Потом вышла на кухню и сказала:
— Иди сюда. Смотри. Через два часа. Не через четыре, не когда доешь. Через два.
— Мне так сказали.
— Тебе теперь я говорю.
Она осталась до вечера. Обработала пролежень, перестелила, повернула его на бок. Достала из сумки блокнот, разлиновала страницу и написала буквы — таблицу пришлось делать заново, старую Артём куда-то дел.
— Ну что, Виктор Сергеевич. Работаем?
Палец шевельнулся один раз.
За два вечера они собрали три фразы. Одна была про Пал Палыча, одна — про Зою Марковну.
Третью Нина Павловна переписала на отдельный листок и держала в кармане халата, потому что не знала, что с ней делать.
Первого октября в доме собрались восемь человек.
Судья — молодая, лет тридцати пяти, в чёрной мантии, надетой прямо поверх свитера. Двое из комиссии: пожилой мужчина с седой щетиной и женщина с ноутбуком. Секретарь. Юрист Артёма. Сам Артём в белой рубашке. Зоя Марковна, которую пригласили как свидетеля со стороны отца — заявление в суд от её имени Нина Павловна отвезла лично, на маршрутке, в приёмную, в пятницу.
И Нина Павловна, которую в дом пустили только потому, что без неё таблица не работала.
Кровать подняли, подушки подложили. Виктор Сергеевич сидел почти прямо и был выбрит — Пал Палыч утром принёс свою бритву и брил его сам, впервые в жизни, порезал в двух местах.
— Виктор Сергеевич, вы понимаете, где вы находитесь и что здесь происходит? — спросил седой врач.
Палец. Один раз.
— Он понимает, — сказала Нина Павловна.
— Пусть отвечает буквами. Какое сегодня число?
Сорок секунд ушло на «1». Потом «10».
— Год?
Ответил.
— Что вам принадлежит? Перечислите.
Это заняло почти двенадцать минут. Он собрал: «ДОМ. ФИРМА. ДВА СКЛАДА. СЧЕТА В ДВУХ БАНКАХ. МАШИНА ПРОДАНА В 21».
Зоя Марковна кивнула, не поднимая головы.
— Кто подал заявление о признании вас недееспособным?
«СЫН».
— Вы согласны с этим заявлением?
«НЕТ».
Юрист Артёма поднял руку.
— Ваша честь, я обязан заявить. Мы не можем проверить, кто здесь на самом деле отвечает. Сиделка водит пальцем по буквам. Она заинтересованное лицо, её уволили из этого дома.
— Меня уволили, а я приехала, — сказала Нина Павловна.
— Вот именно.
Судья посмотрела на комиссию. Женщина с ноутбуком сказала:
— Задайте вопрос, ответ на который известен только ему. Пусть спросит кто-нибудь из родственников.
Все посмотрели на Артёма.
Он подумал секунд пять. Потом улыбнулся отцу — той самой улыбкой, которую весь посёлок считал сыновней заботой.
— Пап. Как звали нашу собаку?
Тишина. Нина Павловна повела пальцем по первой строке.
Двадцать минут. Четыре буквы.
«ЧАРА».
Артём развёл руками.
— У нас не было собаки.
Он сказал это ровно, глядя на судью. И почти получилось.
— Была, — сказала Зоя Марковна. — Чара. Овчарка, рыжая, с белым ухом. Я ей кости с обеда возила. Она сдохла в две тысячи шестом, ты её за баней хоронил, тебе тогда пятнадцать было, ты неделю не разговаривал.
Секретарь перестала печатать.
Артём молчал. Юрист что-то быстро зашептал ему на ухо, но Артём не слушал.
Седой врач снял очки и потёр переносицу.
— Ещё один вопрос. Виктор Сергеевич, скажите: у вас есть в этом доме враги? Кто-то желает вам зла? Вы кого-нибудь боитесь?
Нина Павловна почувствовала, как у неё немеют пальцы.
В кармане халата лежал листок с третьей фразой, собранной по буквам за два вечера. Она знала, что там написано. Она знала, что если сейчас положит его на стол, все увидят: сын столкнул отца в бассейн.
И она знала, чем это кончится. Никаких доказательств. Отказной материал в полиции. И два врача, которые аккуратно запишут в заключение: бредовые идеи преследования в отношении родственников, характерные для органического поражения головного мозга.
Она посмотрела на Виктора Сергеевича.
Он смотрел на неё.
Палец пошёл. Она наклонилась к таблице.
«НЕТ».
— Нет, — сказала она вслух. — Он говорит — нет.
— Вы уверены?
Палец шевельнулся один раз.
— Последнее. Если суд оставит вас дееспособным — кто будет вести ваши дела? Вы физически не можете подписывать документы.
Это он собирал дольше всего. Полчаса. Один раз пришлось остановиться, потому что у него потекла слюна и Нина Павловна вытирала подбородок.
«ЗОЯ ЛУГОВАЯ. ДВАДЦАТЬ ЛЕТ. ДОВЕРЕННОСТЬ. НОТАРИУС ПРИ ВРАЧЕ».
Судья дописала, посмотрела на часы и объявила перерыв.
В заявлении отказали.
Суд признал, что Виктор Сергеевич Кораблёв понимает значение своих действий и способен выражать волю доступным ему способом. Врачи в заключении отметили сохранность интеллекта при полной утрате речи и подвижности. Артём выслушал решение стоя, сказал «спасибо» и вышел на террасу курить, хотя бросил четыре года назад.
Через одиннадцать дней в дом приехала та же нотариус — с врачом, с двумя свидетелями и с рукоприкладчиком. Процедура заняла три часа. Виктор Сергеевич по буквам подтвердил каждый пункт, и на каждый вопрос нотариус переспрашивала дважды, в разной формулировке, чтобы поймать несостыковку. Несостыковок не было.
Доверенность получила Зоя Марковна.
Дальше было некрасиво и дорого. Тендер на зиму упустили ещё в августе, вернуть его не удалось. Склад на Кирова всё-таки продали — тот самый, из-за которого Артём и затеял всю историю с опекой; продали дешевле, чем он предлагал в июле, потому что покупатель уже знал, что продавцу деваться некуда. Из тридцати шести человек к декабрю осталось двадцать четыре. Зоя Марковна два раза приезжала с ведомостями и один раз честно сказала:
— Витя, я не тяну. Я не ты.
Он собрал ей: «Я ЗНАЮ. РАБОТАЙ».
Пал Палыч остался. Деньги, которые ему тогда перевёл Артём, он в феврале снял и отдал Нине Павловне на лекарства для хозяина — просто положил конверт на тумбочку и ушёл. Нина Павловна вернулась в дом официально, с окладом шестьдесят и графиком через день, вторую сиделку она нашла сама и гоняла её нещадно. Пролежень зажил к Новому году.
Артём приехал за вещами в середине ноября.
Даша ждала в машине и в дом не пошла — она вообще перестала сюда ездить с сентября и, кажется, до сих пор не поняла до конца, что произошло между её мужем и его отцом.
Он вынес две коробки и сумку с одеждой. Потом постоял в прихожей, снял куртку, повесил обратно на крючок и вошёл в комнату.
Нина Павловна начала подниматься со стула.
— Останьтесь, — сказал Артём. — Мне таблица нужна.
Он сел на тот же стул, на котором сидел в сентябре с конвертом из суда. Помолчал.
— Знаешь, чего я не могу понять, — сказал он наконец. — Почему ты им ничего не сказал. Там, при судье. Ты же собрал бы. У тебя было время, ты за полчаса склады перечислил.
Виктор Сергеевич смотрел на него.
— Я двенадцать лет на тебя работал. Двенадцать. Ты мне ни доли, ни подписи, ничего. «Подрастёшь». Мне тридцать четыре, пап. — Он потёр лицо ладонями. — Я не оправдываюсь.
Он посмотрел в окно, на бассейн, накрытый на зиму брезентом.
— Ты им скажешь? Когда-нибудь.
Нина Павловна взяла лист. Палец шёл теперь увереннее, они с ним набили руку, и слова собирались втрое быстрее, чем осенью.
— Первая строка… вторая… — она вела маркером. — Н. Е. Т.
— Нет, — повторила она.
Артём выдохнул и закрыл глаза.
Палец пошёл снова.
Нина Павловна повела маркером дальше и записывала букву за буквой, а когда дописала, сначала прочла про себя.
— Читайте, — сказал Артём.
— «Я буду жить долго».
Он открыл глаза и посмотрел на отца. Отец смотрел на него — не мигая, тем самым взглядом, каким смотрел из кресла у окна в тот вечер, когда закрывалась папка с документами.
Артём встал, взял куртку с крючка и вышел, не закрыв за собой дверь.
Во дворе хлопнула одна дверца, потом вторая. Машина ушла за ворота.
Нина Павловна свернула таблицу, посмотрела на часы и сказала, что пора поворачивать. Она взялась за простыню и переложила его на левый бок — так, чтобы ему была видна дверь.
