Той ночью мы с зятем застряли в захудалом мотеле где-то на трассе между посёлком и городом. Ветер за окном выл, как соседский пёс, которого забыли накормить, а наша старая «Волга» заглохла посреди дороги, будто решив, что хватит с неё этих поездок. Эвакуатор, как назло, обещали только к утру. Мотель пах сыростью и чьими-то несбывшимися надеждами, а кровать скрипела так, что, казалось, вот-вот развалится подо мной.
Я Галина Ивановна, 56 лет. Не то чтобы роковая дама, но ещё вполне могу заткнуть за пояс молодых. А напротив меня Павел, мой зять, долговязый парень с усталыми глазами и щетиной, которая делала его похожим на какого-то лихого парня из девяностых. Мы ездили в деревню к моей сестре Валентине, которая до сих пор печёт пироги размером с крышку от бочки и угощает всех самогоном, настоянным на чём-то, что она называет «рецептом деда». Моя дочка Ирина осталась дома – работа, как всегда, важнее семейных посиделок. Так что мы с Павлом оказались вдвоём в этом отеле, в номере с двумя койками, застеленными простынями, которые, клянусь, ещё помнили времена дефицита.
– Ну что, Паша? – сказала я, вытаскивая из сумки бутылку пшеничной, припасённую на такой вот случай. – Не сидеть же нам тут, как два пенька в лесу. Давай хоть душу отведём, пока ждём этот чёртов эвакуатор.
Павел хмыкнул, сверкнув глазами, в которых читалась вечная усталость от жизни с Ириной. Ему 32, но выглядит так, будто уже лет десять таскает на себе её нрав. Я разлила водку по пластиковым стаканчикам – другого в этом отеле не нашлось.
И мы чокнулись, звякнув так, что где-то в углу, наверное, тараканы проснулись….
Первую рюмку Павел выпил молча. Вторую уже с видом человека, который наконец-то снял тесные ботинки. А после третьей вдруг посмотрел на меня и спросил:
— Галина Ивановна, а вы Ирку вообще понимаете?
Я откусила кусочек колбасы, которую Валентина сунула нам в дорогу вместе с пирогами, банкой огурцов и наставлением «по трассе не гонять».
— Смотря в каком месте. Когда она мне звонит и спрашивает, почему я купила сахар на три рубля дороже, не понимаю. Когда злится, что ты второй месяц кран починить обещаешь, очень даже понимаю.
Павел усмехнулся.
— Я починил.
— Когда?
— Вчера.
— Тогда забираю претензию.
Он покрутил пластиковый стаканчик между пальцами.
— Всё равно поздно.
— Что поздно?
Павел посмотрел на окно. Стекло дрожало от ветра, за ним в свете единственного фонаря моталась голая ветка.
— Ирина попросила меня съехать.
Я даже колбасу жевать перестала.
— Куда съехать?
— Из квартиры.
— Я поняла, что не с дивана. За что?
— Вот. — Он коротко засмеялся. — У вас всё сразу «за что».
— А как ещё? Люди семь лет вместе живут. Просто так утром не встают и не говорят: «Паша, собирай носки».
— Она сказала это неделю назад.
Я поставила стакан на тумбочку.
Теперь многое встало в другой свет. Почему Павел согласился тащиться со мной к Валентине, хотя раньше от одной перспективы трёхчасовой дороги начинал вспоминать срочные дела. Почему всю поездку отвечал невпопад. Почему у сестры почти не пил, хотя Валентина дважды пыталась налить ему своего знаменитого напитка, от которого у человека, по моему опыту, сначала краснели уши, а потом появлялось желание позвонить школьной учительнице и попросить прощения за восьмой класс.
— А мне Ирина ничего не сказала.
— Я просил.
— Ты просил мою дочь скрывать от меня, что вы разводитесь?
— Мы пока не разводимся.
— Уже легче.
— Вот именно это она и говорит. Что со мной любой разговор превращается в «пока ничего страшного».
Я разлила ещё немного, хотя понимала, что стоило бы остановиться.
— Ну и что у вас случилось?
Павел пожал плечами.
— Ничего.
— Прекрасно. Семь лет брака разрушило ничего.
— Да не было одного большого события, Галина Ивановна. Вот в чём дело.
Он заговорил не сразу. И чем дольше говорил, тем меньше мне нравился мой первоначальный удобный ответ, что Ирина опять перегнула палку.
Оказалось, последние два года они жили почти как два сотрудника маленького предприятия. Ирина отвечала за счета, покупки и планы. Павел за машину, ремонт и то, что она называла «мужской частью». Вроде всё работало. Только постепенно любой разговор начинал звучать как производственное совещание.
«Ты записался?»
«Ты оплатил?»
«Когда сделаешь?»
«Почему опять забыл?»
Павел в ответ начинал обещать быстрее, чем успевал понять, сможет ли выполнить.
Он обещал поменять работу.
Обещал разобраться с кредиткой.
Обещал съездить к стоматологу.
Обещал не брать у приятеля деньги до зарплаты.
Потом выяснялось, что работа та же, кредитка почти под потолок, стоматолог существует только где-то в теории, а приятелю он должен уже третий месяц.
— Так, — сказала я. — С кредиткой подробнее.
Павел поморщился.
— Там немного.
— Сколько?
— Семьдесят восемь.
— Тысяч?
— Нет, миллионов, Галина Ивановна.
— Не остри.
— Семьдесят восемь тысяч.
Я присвистнула.
— А Ирина знает?
— Теперь знает.
— А до этого?
Павел налил себе сам.
— Не знала.
Вот здесь моя внутренняя адвокатская контора имени несчастного зятя начала закрываться на санитарный день.
— Паша, а на что?
— Да постепенно. Машину делал. Потом у Антона день рождения. Потом до зарплаты не хватило. Потом закрыл одно другим.
— Ты же мне два месяца назад рассказывал, что премию получил.
— Получил.
— И?
— Закрыл часть.
— А потом?
— Потом опять понадобилось.
Я покачала головой.
— И ты считаешь, что проблема в Иркином характере?
— Я не сказал, что только в ней.
— Но начал именно с того, что она тебя выгнала.
Он помолчал.
— Я устал быть человеком, которого всё время проверяют.
— А она, может, устала проверять человека, который всё время говорит «завтра».
Павел посмотрел на меня исподлобья.
— Вы быстро сторону поменяли.
— Я не сторону меняю. Я информацию получаю.
На несколько минут мы замолчали. В коридоре кто-то протопал в тапках. Потом за стеной кашлянул мужчина таким басом, будто всю жизнь курил печные трубы.
Павел вдруг сказал:
— Она меня не уважает.
Вот здесь в его голосе было уже не оправдание.
Я знала этот тон. Не мужской, не женский. Человеческий.
— Почему ты так думаешь?
— Потому что она при людях может сказать: «Не давайте Паше ничего организовывать, он забудет». Или: «Паша у нас без напоминания только дышит». Смеётся. Все смеются. А я сижу.
Я вспомнила пару таких случаев.
Сама смеялась.
Стало неприятно.
— Это плохо, — сказала я.
— А если я ей говорю, она отвечает: «А разве неправда?»
— Даже если правда, не всё надо на стол перед гостями выкладывать.
— Вот.
— Но кредитку это не отменяет.
— Я знаю.
Он сказал это так устало, что спорить дальше расхотелось.
Мы выпили ещё понемногу.
Потом я сама не заметила, как начала рассказывать про Сергея, Иркиного отца.
Мы развелись, когда Ирине было девятнадцать. Для неё это стало громом среди ясного неба. На самом деле ясного неба там лет десять не было, просто родители умеют очень талантливо изображать погоду.
Сергей не пил, не бил меня, не бегал демонстративно по любовницам. Он был человеком, рядом с которым постепенно становишься мебелью.
Если я меняла причёску, он мог заметить через неделю.
Если покупала платье, спрашивал, старое ли оно.
Если я плакала, он уходил курить на балкон, потому что «не умел с этим».
А я вместо того, чтобы сказать, что мне плохо, становилась громче, злее и требовательнее. Чем меньше он реагировал, тем сильнее я давила. Чем сильнее давила, тем дальше он отходил.
— Мы оба были хороши, — сказала я. — Только каждый считал, что второй начал первым.
Павел слушал внимательно.
— А вы его любили?
— Когда-то очень.
— А потом?
Я подумала.
— Потом больше боялась остаться одна, чем хотела остаться с ним.
Павел налил мне совсем чуть-чуть.
— И как одной?
Я рассмеялась.
— Паша, мне пятьдесят шесть, а не девяносто восемь.
— Я не про возраст.
— Нормально мне.
— Врёте.
Вот тут я подняла брови.
— Ты поосторожнее. Я тебе пока ещё тёща.
Он улыбнулся, но взгляд не отвёл.
— Просто вы всё время шутите. Ирина так же делает, когда ей плохо.
— Только не надо сейчас открывать во мне внутреннего ребёнка. Я его давно вырастила, выучила и выгнала на работу.
Павел засмеялся.
И всё могло бы остаться обычным пьяным разговором двух родственников, которые случайно сказали друг другу больше, чем собирались.
Но Павел пересел на край моей кровати.
Не вплотную. Просто ближе.
— Вы красивая женщина, Галина Ивановна.
Я посмотрела на него.
— Так. Всё. Водку убираем.
— Я серьёзно.
— Тем более убираем.
Он вдруг коснулся моей руки.
И вот тут случилось самое неприятное.
Я не отдёрнула её сразу.
Всего несколько секунд. Может, две. Может, пять.
Но я прекрасно чувствовала его ладонь поверх своей и понимала, что это уже не разговор про Ирину, кредитку и сломанный кран.
Павел наклонился.
Я резко встала.
Он чуть не съехал с кровати.
— Ты совсем обалдел?
— Простите.
— Ты что сейчас делать собрался?
— Не знаю.
— Очень убедительно.
Он тоже поднялся.
— Я правда не знаю. Я дурак.
— Это я уже вижу.
— Просто вы…
— Даже не продолжай.
— Я не хотел вас обидеть.
— А Ирину?
Он замер.
Я сама услышала свой голос и вдруг поняла, что говорю слишком громко.
За стеной опять кашлянули.
Я снизила тон.
— Паша, ложись спать.
— Галина Ивановна…
— На свою койку.
Он сел.
Минут через пять тихо сказал:
— Я просто подумал, что вы меня понимаете.
— Понимать и целоваться — разные услуги.
— Я понял.
— Надеюсь.
Он лёг, повернувшись к стене.
Я выключила свет.
Спать, конечно, никто не спал.
Сначала я злилась на Павла.
Потом на себя.
Потом на водку.
Потом решила, что виноват мотель, потому что в приличном месте подобные глупости, возможно, не случаются.
К четырём утра пришлось признать, что мотель, скорее всего, ни при чём.
Павел действительно мне нравился. Не как мужчина, с которым я мечтала сбежать на край света. До этого вечера мне вообще подобное в голову не приходило.
Но мне понравилось, что он смотрел на меня не как на «маму Иры».
Что слушал.
Что заметил моё одиночество, которое я сама называла свободой уже столько лет, что почти поверила.
Самым противным было именно это.
Не его движение.
Мои несколько секунд до того, как я встала.
Утром нас разбудил звонок эвакуаторщика.
Павел поднялся с опухшим лицом и выглядел так, будто за ночь постарел ещё на семь лет.
— Доброе утро, — сказал он.
— Не преувеличивай.
Мы собрались молча.
У машины выяснилось, что никакой великой автомобильной трагедии не произошло. Полетел бензонасос. Механик, приехавший вместе с эвакуатором, поковырялся под капотом, вытер руки и пообещал, что в городе всё сделают быстро.
Пока он возился, мы с Павлом стояли возле придорожного кафе.
Небо было серое, ветер стих.
— Я Ирине сам скажу, — произнёс Павел.
Я повернулась.
— Что именно?
— Про вчера.
Мне стало жарко, хотя на улице было градусов пять.
— Зачем?
— Потому что это произошло.
— Поцелуя не было.
— Но я собирался.
— Паша, ты пьян был.
— Это не оправдание.
— А я тебе и не выдаю справку о невменяемости.
Он сунул руки в карманы.
— Вы хотите скрыть?
Слово мне не понравилось.
— Я хочу не превращать десять секунд дурости в атомную войну.
— А если потом узнает?
— От кого? От тараканов из номера?
Павел не улыбнулся.
— Мне и так есть за что перед ней отвечать.
— Вот сначала за это и ответь.
Он хотел что-то сказать, но механик позвал его.
В город мы добрались около десяти.
Ирина открыла дверь квартиры в домашних брюках и старой серой кофте. Волосы собраны, лицо спокойное.
Слишком спокойное.
— Доехали?
— Как видишь, — сказала я.
Она обняла меня.
Потом посмотрела на Павла.
— Машину куда?
— На сервис.
— Понятно.
И всё.
Ни «как вы там», ни «устали», ни обычного ворчания.
Павел снял куртку.
— Ир, нам поговорить надо.
Она посмотрела на часы.
— Сейчас?
— Да.
Я сразу двинулась к двери.
— А я пойду.
— Мам, останься, — сказала Ирина.
Мне это совсем не понравилось.
— Зачем?
— Потому что разговор всё равно будет и про тебя тоже.
Вот тут я решила, что тараканы всё-таки донесли.
Села на кухне.
Павел остался стоять.
Ирина достала из шкафа кружку, налила себе воды и спросила:
— Ты ей сказал?
— Что?
— Что я попросила тебя съехать.
Павел кивнул.
— Сказал.
— Хорошо.
Она повернулась ко мне.
— Мам, я хотела сама. Просто не вчера, когда вы были в дороге.
— Почему ты мне вообще ничего не говорила?
Ирина пожала плечами.
— Потому что ты бы сразу начала нас мирить.
— С чего ты взяла?
Дочь посмотрела на меня тем самым взглядом, каким смотрят на человека, который только что спросил, мокрая ли вода.
— Ты три года миришь нас даже тогда, когда мы не ссоримся.
Я открыла рот.
Закрыла.
Было такое.
— Ладно. И что дальше?
— Павел ищет квартиру.
— Уже нашёл, — тихо сказал он.
Ирина впервые посмотрела на него с удивлением.
— Когда?
— В четверг.
— То есть ещё до поездки?
— Да.
Она кивнула.
И вдруг мне стало окончательно ясно, почему в мотеле он сидел с таким лицом.
Павел уже знал, что уходит.
Никакой внезапной семейной размолвки не было.
Он не просто боялся, что Ирина его выгонит. Он подготовился.
— И ты мне ничего не сказал, — произнесла она.
— Ты сама попросила съехать.
— Я не про квартиру. Я про то, что нашёл.
— Какая теперь разница?
Ирина коротко усмехнулась.
— Вот поэтому и попросила.
Они начали спорить.
Без крика.
И от этого было хуже.
Выяснилось, что Ирина два месяца предлагала пожить отдельно, чтобы перестать ежедневно грызться. Павел воспринимал это как угрозу и каждый раз отвечал, что «раз решили разводиться, чего тянуть».
Ирина говорила, что про развод пока не решала.
Павел отвечал, что не собирается сидеть на испытательном сроке у собственной жены.
Она напомнила про долги.
Он про её насмешки.
Она про обещания.
Он про контроль.
Оба говорили вещи, в которых была правда.
И оба использовали эту правду как дубинку.
Я слушала минут десять, потом ударила ладонью по столу.
— Хватит!
Они одновременно замолчали.
— Вы себя слышите? Один говорит про деньги, вторая про уважение. Потом наоборот. Вы вообще спорите уже не друг с другом, а с какими-то версиями в своей голове.
— Мам, пожалуйста…
— Нет, подожди. Ты его при людях унижала?
Ирина сжала губы.
— Иногда шутила.
— Я присутствовала. Не иногда.
Павел взглянул на меня с благодарностью.
Я сразу повернулась к нему.
— А ты врал про долги?
Благодарность исчезла.
— Не врал.
— Не говорил.
— Это другое.
— Конечно. Настолько другое, что аж семьдесят восемь тысяч.
Ирина посмотрела на Павла.
— Ты ей сумму сказал?
— Да.
— Молодец. Хоть кому-то.
Я поднялась.
— Всё. Дальше без меня.
Павел проводил меня до прихожей.
Когда Ирина ушла в комнату, он тихо сказал:
— Я всё-таки скажу ей про мотель.
Я посмотрела на него.
— Делай как считаешь правильным. Только не для того, чтобы тебе самому легче стало.
Он нахмурился.
— А для чего тогда?
— Вот подумай.
Дома я первым делом вылила остаток пшеничной в раковину.
Потом пожалела.
Не потому что хотелось выпить.
Просто бутылка была почти полная.
Часа через три позвонила Ирина.
— Мам.
По одному этому слову я поняла.
— Сказал?
— Сказал.
Я присела на диван.
— И?
— А что «и»?
Голос у неё был странный. Не злой. Скорее усталый.
— Ириш…
— Он сказал, что попытался тебя поцеловать. Ты его остановила.
— Да.
— Всё?
Вот здесь я могла сказать «всё».
Формально это почти соответствовало действительности.
Но перед глазами появилась его ладонь на моей руке.
И мои несколько секунд.
— Нет, — сказала я. — Не совсем.
Ирина молчала.
— Мне понравилось, что он обратил на меня внимание.
Сказать это собственной дочери оказалось гораздо тяжелее, чем я представляла.
— Я ничего не делала. Но если ты спрашиваешь честно… я не сразу убрала руку.
Долгая пауза.
— Понятно.
— Ира…
— Я сейчас не могу разговаривать.
Она отключилась.
Вот тогда я почувствовала настоящий стыд.
Не красивый, литературный, когда героиня смотрит на себя в зеркало и что-то там осознаёт.
Обычный.
Ходишь по квартире и не знаешь, куда деть руки.
Открываешь холодильник.
Закрываешь.
Снимаешь кофту.
Через минуту надеваешь обратно.
Телефон лежит рядом, а ты всё время смотришь, не загорелся ли экран.
Ирина не позвонила ни вечером, ни на следующий день.
Павел тоже.
На третий день я сама набрала дочь.
Она сбросила.
Через минуту пришло сообщение: «На работе. Потом».
Я написала: «Хорошо».
Хотела добавить ещё что-нибудь. Стерла.
Вечером раздался звонок в дверь.
На площадке стоял Павел.
С пакетом.
— Что это?
— Валентина вам передавала. Огурцы в машине остались.
— Три дня?
— В багажнике холодно.
— Заходи.
Он разулся и прошёл на кухню.
Выглядел уже приличнее. Побритый, трезвый, только глаза всё такие же уставшие.
— Я переехал, — сказал он.
— Куда?
— На Новаторов. Однушка. Старая, но жить можно.
— Ирина?
— Осталась дома.
— Я догадалась, что не в подъезде.
Он невесело улыбнулся.
Я поставила чайник.
— Она со мной почти не разговаривает, — сказал Павел.
— Со мной тоже.
— Из-за меня.
— Из-за нас обоих.
Он посмотрел на стол.
— Не надо так. Вы тут вообще ни при чём.
Я чуть не рассмеялась.
— Паша, вот это твоя проблема.
— Какая?
— Ты всё время решаешь, кто при чём, так, чтобы кому-нибудь стало легче. Себе, мне, Ирке. Только легче почему-то никому не становится.
— Я не хотел втягивать вас.
— А зачем полез целоваться?
Он покраснел.
— Я же сказал. Я был пьяный.
— Слабенько.
— Хорошо. Мне было плохо.
— Уже честнее.
— Вы меня слушали. Не смотрели как на идиота. Я…
Он замялся.
— Что?
— Мне вас стало жалко.
Я медленно поставила чашку на стол.
— За что?
— Вы же сами рассказывали. Про Сергея. Про то, что одна…
— Не жалей меня.
Он поднял глаза.
Я повторила спокойнее:
— Не жалей меня, Паша. Я не несчастная старушка, которой выдали один комплимент, и она теперь должна хранить его в серванте.
— Я не это имел в виду.
— А что?
Он помолчал.
— Наверное, хотел почувствовать, что хоть кому-то нужен.
Вот это было наконец похоже на правду.
Я села напротив.
— А я хотела почувствовать, что ещё кому-то могу понравиться.
Павел посмотрел на меня удивлённо.
— Вот и вся наша великая история.
— Вы жалеете?
— О чём именно?
— Что остановили меня.
Вопрос прозвучал тихо.
Я подумала.
И ответила тоже честно:
— Нет.
Он кивнул.
— Я тоже рад, что остановили.
— Это уже звучит оскорбительно.
Павел впервые за последние дни нормально рассмеялся.
Я тоже.
И именно этот смех почему-то снял то мерзкое напряжение, которое висело между нами с мотеля.
Мы стали опять тёщей и зятем.
Ну, почти.
— Что с Ириной делать собираешься? — спросила я.
Он провёл ладонью по лицу.
— Не знаю. Она сказала пожить отдельно. Я живу.
— А ты чего хочешь?
— Чтобы всё было нормально.
— Это не ответ.
— Я не хочу разводиться.
— Почему?
Павел задумался.
— Потому что люблю её.
— Хорошо. А если она останется такой же? Со своими списками, замечаниями и мерзкими шуточками?
Он вздохнул.
— Не знаю.
— Вот сначала узнай.
— А если она не захочет?
— Тогда не захочет.
— Вы легко говорите.
— Я вообще легко говорю. Это один из моих недостатков.
Он ушёл через час.
На следующий вечер Ирина сама приехала ко мне.
Без звонка.
Принесла молоко, хотя я не просила.
Так она всегда делала, когда хотела показать заботу, не произнося соответствующих слов.
Мы сидели на кухне.
Я не начинала.
Она тоже.
Наконец Ирина спросила:
— Он приходил?
— Приносил огурцы.
— Конечно.
— Что «конечно»?
— Ничего.
— Ира, если будешь разговаривать со мной его интонациями, я окончательно запутаюсь.
Она потёрла переносицу.
— Мам, ты могла просто промолчать.
Я поняла, о чём она.
— Могла.
— Зачем сказала про руку?
— Потому что ты спросила.
— Иногда не обязательно отвечать всё.
— Возможно.
— Мне теперь это зачем знать?
Вот тут ответить было нечего.
Я ведь считала, что поступаю честно.
Но честность тоже бывает удобной.
Сказал правду — и вроде как молодец. А дальше другой человек пусть таскает её в голове.
— Не знаю, — призналась я.
Ирина посмотрела на меня.
— Первый раз слышу.
— Запиши дату.
Она не улыбнулась.
— Мне больно, мам.
— Я понимаю.
— Нет. Не из-за того, что он к тебе полез.
Я удивилась.
— А из-за чего?
— Из-за того, что ты сразу решила, что ему со мной тяжело.
Я замолчала.
— Паша сказал?
— Нет. Я тебя знаю.
Она говорила без злости.
— Ты всегда его жалеешь. «Ира, не дави на Пашу». «Ира, мужчины не любят, когда ими командуют». «Ира, ну забыл человек». А когда я говорила, что устала, ты отвечала, что все устают.
Я хотела возразить.
И не смогла.
Потому что именно так и отвечала.
— Ты даже сейчас первым делом спросила, за что я его выгнала, да?
Я усмехнулась.
— Не выгнала. Попросила съехать.
— Мам.
— Да. Спросила.
Ирина опустила глаза.
— Я иногда ужасно с ним разговариваю.
— Иногда.
— Часто.
— Уже ближе.
— Потому что меня бесит ощущение, что если я перестану всё держать, оно развалится.
— А ты пробовала перестать?
— Нет.
— Почему?
— Потому что развалится.
Я фыркнула.
Ирина неожиданно тоже засмеялась.
Ненадолго.
Потом сказала:
— Я не знаю, люблю ли его сейчас.
Это прозвучало страшнее любых криков.
— А он тебя любит.
— Знаю.
— Откуда?
— Он сегодня приезжал.
— И?
— Мы разговаривали.
— Нормально?
— Минут двадцать нормально. Потом начали спорить.
— Узнаю семью.
— Но хоть не четыре часа.
Она взяла со стола ложку и начала вертеть в пальцах.
— Он предложил пожить отдельно месяц. Не писать друг другу по бытовым поводам. Встречаться два раза в неделю и разговаривать.
— Сам придумал?
— Представляешь?
— Развивается мальчик.
— Мам.
— Молчу.
— И ещё сказал, что сам разберётся с долгом.
— А раньше?
— Раньше предлагал закрыть из общей заначки.
— Молодец.
— Почему?
— Потому что теперь не предлагает.
Ирина кивнула.
— Вот и я так подумала.
Мы ещё долго сидели.
Не мирились торжественно.
Не плакали друг у друга на плечах.
В какой-то момент Ирина сказала, что ей всё ещё неприятно смотреть на меня и вспоминать мотель.
Я ответила, что мне тоже неприятно вспоминать себя в том номере.
— Но ты бы никогда…
Она не закончила.
— Не знаю, — сказала я.
Ирина резко подняла глаза.
— В смысле?
— В прямом. Я могу сказать, что никогда бы ничего не сделала. Красиво прозвучит. Только после тех нескольких секунд я больше не уверена, что имею право изображать святую.
— Мам, ты же его остановила.
— Остановила.
— Значит, знала.
— Значит, вовремя испугалась.
Ирина смотрела на меня ещё несколько секунд.
Потом сказала:
— Наверное, лучше так.
— Как?
— Когда ты не идеальная.
— Спасибо, дочь. Очень тёплые слова.
Она улыбнулась.
Через неделю забрали «Волгу» из сервиса.
Павел сам съездил за ней.
Привёз к моему дому, припарковал и протянул ключи.
— Бензонасос новый. Фильтр тоже заменили.
— Сколько?
— Я заплатил.
— Зачем?
— Я был за рулём, когда она встала.
— Бензонасос не спросил, кто был за рулём.
— Всё равно.
Я полезла в сумку за кошельком.
Павел поднял руки.
— Галина Ивановна, не надо.
— Паша.
— Считайте, что это моя часть за мотель.
Я прищурилась.
— Тогда ты мне ещё должен. Номер был ужасный.
Он улыбнулся.
Выглядел уже по-другому.
Не счастливым.
Просто собраннее.
— Как вы?
— Отлично.
— Правда?
— Нет. Но уже лучше.
Он кивнул.
— Ирина завтра придёт ко мне.
— Я знаю.
— Откуда?
— Она звонила.
Павел напрягся.
— Что говорила?
— А вот это уже не твоё дело.
— Справедливо.
Он пошёл к остановке.
Я окликнула:
— Паша!
Он обернулся.
— Только не вздумай теперь каждую женщину, которая тебя выслушала, целовать.
— Постараюсь.
— Не постарайся. Запомни.
— Есть.
Через несколько дней Валентина позвонила и сообщила, что я оставила у неё контейнер.
— Какой ещё контейнер?
— Синий.
— Валя, у тебя семь моих контейнеров.
— Этот хороший.
— Оставь себе.
— Не могу. Ты мне в нём холодец привозишь.
Спор длился минут пять.
Наконец сестра заявила:
— Приезжай в субботу, заодно картошки дам.
Я уже хотела отказаться.
Потом посмотрела во двор.
Под окном стояла моя «Волга».
Помытая.
Отремонтированная.
Я взяла ключи.
В субботу утром Ирина позвонила.
— Ты куда?
— К Валентине.
— Одна?
Я усмехнулась.
— А что?
— Да ничего. Просто спросила.
— Хочешь со мной?
Ирина помолчала.
— Хочу.
Через сорок минут она вышла из подъезда с термосом и каким-то огромным пакетом.
— Что там?
— Еда.
— Мы едем к тёте Вале. Зачем туда везти еду?
— На дорогу.
— Три часа.
— Мама, садись.
Я села за руль.
Ирина устроилась рядом и пристегнулась.
Перед выездом из города мы остановились на заправке. Я вставила пистолет в бак, вернулась в машину и увидела, что дочь смотрит на меня.
— Что?
— Ничего.
— Ира.
— Я просто подумала, что мы давно никуда вдвоём не ездили.
— Потому что ты работаешь.
— Начинается.
— А кто у нас в прошлый раз не поехал к Валентине?
— Я.
— Вот.
Она открыла термос.
— Кофе будешь?
— Буду.
Мы выпили прямо на заправке, пока щёлкал счётчик.
Потом я завела машину.
«Волга» тронулась сразу, без кашля, рывков и прочего возрастного артистизма.
— Надеюсь, сегодня без мотеля, — сказала Ирина.
Я покосилась на неё.
Она смотрела вперёд совершенно серьёзно.
А потом не выдержала и засмеялась.
Я тоже.
И на этот раз мне не пришлось думать, кому из нас за этот смех должно быть стыдно.
