Муж попросил отдать почку его матери. «Докажи верность». Я согласилась. Через 2 дня он пришёл в палату — не один. Рядом шла женщина в алом платье, а свекровь везли в кресле. Он бросил мне документы о разводе. Но муж не знал главного: на самом деле…
Родителей Мария лишилась на шоссе между Екатеринбургом и Тюменью, в девятилетнем возрасте. Грузовик врезался в их автомобиль на огромной скорости. Отец не успел среагировать, а мать, находившаяся рядом с ним, приняла основной удар. С этого момента её существование разделилось на две неравные части. В первой остались тёплые воспоминания: руки матери, пахнущие ванилью, и отец, который по воскресеньям смеялся и подкидывал её к потолку. Вторую часть заполнил детский дом в Каменске-Уральском — холодные коридоры, строй одинаковых кроватей и воспитатели, которые менялись так часто, что даже не пытались запомнить имена детей.
Окончив колледж по специальности «экономика», она получила диплом не из-за интереса к профессии, а потому что это обучение было бесплатным и давало место в общежитии. Однако без протекции и денег найти работу по профессии оказалось невозможно. В анкете всегда была строка о сиротстве, после которой работодатели вежливо прощались, не перезванивая. В итоге Мария переехала в Екатеринбург и устроилась продавцом-консультантом в магазин одежды. Работа была нетяжёлой, платили немного, но здесь она могла любоваться красивыми вещами и надеяться, что когда-нибудь жизнь повернётся к ней лицом.
Артём Белов появился в бутике чуть более двух лет назад. Он пришёл выбрать подарок матери, долго выбирая между шарфами. Высокий, уверенный в себе мужчина, в манерах которого читалась привычка к достатку. Мария помогла ему, не пытаясь навязать дорогой товар, хотя премия была бы ей кстати. Он взглянул на неё с любопытством, задержав взгляд. «Вы всегда так спокойно общаетесь?» — спросил он. — Обычно или льстят, или смотрят свысока. Вы — ни то, ни другое».
Позже он вернулся под предлогом, что искал несуществующий шарф, затем — просто поговорить. Через месяц пригласил её в ресторан, название которого Мария не знала, хотя он был в пяти минутах от её работы. Сидя за столом, она разглядывала меню без цен и не могла поверить в реальность происходящего. «У тебя совсем никого нет?» — спросил он, накрыв её ладонь своей. — Никого из близких? Это можно исправить».
Они поженились через полгода. Свадьба была тихой, почти без гостей, в загсе на окраине. Артём объяснил это нежеланием матери устраивать шоу. Мария не спорила, хотя в тайне мечтала о белом платье. Главным было другое — у неё наконец появилась семья и дом.
Пусть свекровь, Валентина Сергеевна, смотрела на неё с нескрываемым пренебрежением…
Но Мария и к этому умела привыкать. В детском доме её научили простой вещи: если тебя не любят, это ещё не повод уходить. Можно просто делать своё и ждать. Она вставала раньше всех, варила кашу, которую Валентина Сергеевна не ела («Я не в санатории, деточка»), гладила Артёму рубашки так, что на манжетах не оставалось ни единой складки, и училась не замечать, как свекровь молча переставляет за ней чашки на полке.
Жили они в большой квартире Артёма на Шарташской, купленной им задолго до свадьбы. Валентина Сергеевна поначалу жила отдельно, в своей двушке на Вторчермете, а через год, когда диабет, на который она двадцать лет не обращала внимания, добрался до почек, переехала к ним. Сначала ей подбирали таблетки и диету, потом врач в областной больнице сказал короткое слово «диализ», и жизнь всей семьи стала укладываться в расписание: понедельник, среда, пятница, с восьми утра, четыре часа.
— Тебе ведь всё равно в этом магазине копейки платят, — сказал тогда Артём. — Маме нужен человек. Не чужой.
Слово «не чужой» Мария потом долго носила в себе, как тёплый камушек в кармане. Она уволилась. Света, управляющая бутиком, обняла её у служебного входа и сказала: «Если что — звони, место найдётся». Мария тогда засмеялась: какое там «если что», у неё же теперь семья.
Восемь месяцев она возила свекровь на диализ. Сидела в коридоре, потом, когда медсёстры привыкли, рядом с креслом. Валентина Сергеевна первое время разговаривала с ней только по делу: подай воды, нет, не эту, поправь плед. Пила она теперь по чайной ложке — жидкость нельзя, — и злилась на весь мир, и больше всего на Марию, которая этот мир сейчас представляла. Но четыре часа — это долго. Где-то на третьем месяце свекровь начала рассказывать. Про завод, где проработала тридцать лет технологом. Про мужа, который ушёл, когда Артёму было семь, «к буфетчице, представляешь, к буфетчице с вокзала». Про то, как Тёма в первом классе подрался за неё с соседским мальчишкой.
— Он добрый, — говорила она, глядя, как по прозрачной трубке течёт её собственная тёмная кровь. — Только слабый. Это от отца.
Мария не спорила. Она вообще мало говорила на этих сеансах, зато запоминала всё: какой калий был в прошлый раз, какое давление, сколько свекровь прибавила между процедурами. Записывала в тетрадку с котятами на обложке, ровным почерком, по столбцам — привычка из колледжа. Однажды заведующая отделением взяла эту тетрадку, полистала и сказала: «Вам бы у нас работать». Валентина Сергеевна фыркнула, но вечером, Мария слышала через стенку, пересказала это Артёму. С какой интонацией — разобрать было нельзя.
Артём в те месяцы стал другим. Не сразу, понемногу. Он задерживался на работе — у него была своя строительная фирма, небольшая, но «на подъёме», как он говорил. Приходил поздно, ел, не замечая, что ест, засыпал с телефоном в руке. Когда Мария спрашивала, как дела, он отвечал «нормально», и это «нормально» было как закрытая дверь. Ей звонила иногда какая-то Алина из бухгалтерии — искала Артёма, потому что он «не берёт». Мария передавала. Ничего не думала. Ей просто некогда было думать.
О пересадке первым заговорил врач. Сказал, что у Валентины Сергеевны в очереди на трупную почку шансов немного: возраст, диабет, редкая группа. Что лучший вариант — живой донор из родственников. По закону — только кровный.
— Сын, — сказал врач, глядя на Артёма. — Вы — самый очевидный кандидат.
Артём сдал анализы. Мария помнила, как он вернулся из лаборатории, бросил ключи в вазочку у двери и сказал, не снимая куртки:
— Не подхожу. Давление, ещё что-то там с фильтрацией. Сказали — сам потом на диализ сяду. Не судьба.
Он выглядел убитым, и она его жалела. Она гладила его по спине, а он сидел на краю кровати, сгорбившись, и молчал.
Через три недели он принёс распечатки. Клиника в Стамбуле. Там, объяснил он, закон другой: донором может быть родственник не только по крови, но и по браку. Невестка подходит. Нужно пройти обследование, комиссию по этике, нотариальное согласие. Всё оплачено, перелёт, гостиница, лучшие хирурги, лапароскопия, через неделю будешь бегать.
— Я не могу тебя заставить, — сказал он. Подумал и добавил: — Но ты же сама говорила, что мы семья. Вот и докажи. Докажи, что ты не просто так со мной. Мама ведь думает, что ты из-за денег.
Это было подло, и Мария это почувствовала сразу, тем местом под рёбрами, где у человека, наверное, и сидит совесть. Но почувствовала и другое: Валентину Сергеевну, которая в прошлую пятницу после процедуры не смогла сама подняться с кресла, и как она, гордая, вцепилась Марии в плечо и сказала сквозь зубы: «Не смотри на меня». И ещё — мамины руки, пахнущие ванилью, и то, что мать в той машине приняла основной удар на себя. Мария никогда не думала об этом как о выборе. А может быть, это и был выбор.
— Хорошо, — сказала она. — Я сдам анализы.
Анализы показали, что она подходит. Не идеально, но хорошо — так сказали в Екатеринбурге, а потом и в Стамбуле.
Валентина Сергеевна узнала последней. Она долго смотрела на Марию через кухонный стол, потом сказала:
— Тебе-то это зачем?
— Вам же плохо, — ответила Мария.
— Мне плохо, — согласилась свекровь. — А тебе будет хорошо, что ли?
Больше она ничего не сказала, но в тот вечер впервые за полтора года съела Мариину кашу.
В Стамбул летели втроём. Клиника оказалась похожа на дорогую гостиницу: мрамор, фикусы в кадках, бесшумные лифты. Марию поселили в палату на седьмом этаже, Валентину Сергеевну — на пятом, в отделение для реципиентов. Артём ходил по коридорам с телефоном у уха и говорил про объект на Академическом, который «горит».
Координатора, который вёл русских пациентов, звали Ирина. Она пятнадцать лет жила в Турции, была замужем за турком, говорила быстро и всё время поправляла очки на цепочке. Это она переводила Марии на комиссии по этике, где трое пожилых врачей по очереди спрашивали одно и то же разными словами: не платят ли вам, не заставляют ли вас, понимаете ли вы риски. Мария отвечала: нет, нет, понимаю. Ей казалось, что она сдаёт экзамен, к которому хорошо подготовилась.
Накануне операции Ирина зашла к ней вечером с папкой — подписать последние бумаги. Пока Мария расписывалась, Ирина листала документы и вздыхала.
— Вы молодец, что решились, — сказала она. — Правда. Знаете, сколько у нас таких историй, когда мужчины в последний момент... Ну, ваш хотя бы честно отказался, заранее.
Мария подняла голову.
— Он не отказался. Он не подошёл.
Ирина посмотрела на неё поверх очков. Потом в папку. Потом снова на неё. Лицо у неё стало растерянным и виноватым одновременно.
— Ой, — сказала она. — Нет, тут, наверное, я что-то... У нас в деле его анализы из Екатеринбурга, их нам переслали вместе с вашими. Совместимость хорошая. Давление в норме. Тут отметка — от донорства отказался по личным причинам. Это его право, конечно, — заторопилась она. — Это абсолютно его право, никто не может...
— Покажите, — сказала Мария.
Ирина не должна была показывать. Мария это понимала, и Ирина понимала, что Мария понимает. Но показала. Там была таблица, такая же, как у Марии, с цифрами и латинскими буквами. И внизу, по-английски, строчка, которую Мария прочла медленно, по словам, как в колледже читала задания: «Suitable. Declined».
— Если вы хотите отменить, — тихо сказала Ирина, — ещё не поздно. Никто вас не осудит. Я скажу врачам, что вы передумали, без объяснений.
Мария сидела на кровати и смотрела на свои руки. Руки были спокойные. Она думала, что сейчас заплачет, но не плакалось. Внутри было пусто и очень ясно, как в коридоре детдома в шесть утра, до подъёма.
Она думала о том, что Артём сидел на краю кровати, сгорбившись, и молчал. Как хорошо он молчал. Она думала о Валентине Сергеевне на пятом этаже, которая уже не ела с обеда, потому что завтра наркоз. Если Мария сейчас откажется, никто больше не ляжет. Это было ясно. Артём не ляжет. Свекровь вернётся в Екатеринбург, на понедельник-среду-пятницу, и врач в областной уже говорил, сколько лет люди с её диабетом живут на диализе. Не очень много.
— Нет, — сказала Мария. — Не надо отменять.
— Вы уверены?
— Я же не ему отдаю.
Ирина помолчала, забрала папку и у двери сказала:
— Я вам ничего не показывала.
— Вы мне ничего не показывали, — согласилась Мария.
Артём в тот вечер не зашёл. Написал: «Улетаю ночью, на объекте завал, вернусь к выписке. Ты сильная. Люблю». Мария прочитала, ответила «хорошо» и выключила телефон.
Операция прошла хорошо. Так ей сказали, когда она очнулась, — сначала по-турецки, потом Ирина по-русски. Почка «заработала сразу», ещё на столе: у Валентины Сергеевны пошла моча, и анестезиолог, говорят, захлопал в ладоши. Мария лежала, слушала, и ей было больно — не так, как она ожидала, не остро, а тупо и тянуще, будто внутри что-то сдвинули и забыли поставить на место. В первый день её подняли и заставили пройти до двери и обратно. Во второй — до конца коридора. Она шла, держась за стойку капельницы, и думала только о том, чтобы не упасть.
На второй день к вечеру дверь в палату открылась.
Сначала вошёл Артём — в светлом костюме, загорелый, хотя в Екатеринбурге в это время шёл мокрый снег. За ним — женщина в алом платье, длинном, по фигуре, с открытыми плечами. Мария не сразу её узнала, потому что видела только на фотографии в его телефоне, на корпоративе, среди двадцати других людей. Алина из бухгалтерии. Она катила перед собой кресло-коляску. В коляске, в больничном халате, в медицинской маске на пол-лица, сидела Валентина Сергеевна.
— Мама очень просила тебя увидеть, — сказал Артём. — Врачи разрешили на десять минут.
Свекровь смотрела на Марию поверх маски. Глаза у неё были другие — не жёлтые, как последние полгода, а почти обычные, светлые. Она открыла рот, но Артём заговорил раньше.
— И раз уж мы все здесь, — сказал он и положил на одеяло пластиковую папку, не положил даже, а бросил, так что она съехала Марии на колени. — Давай не будем тянуть. Ты понимаешь, что у нас давно всё не так. Я не хотел тебя дёргать до операции. Это заявление о разводе, подаём через загс, детей нет, делить нечего, квартира моя, ты знаешь. Я переведу тебе миллион. На восстановление. Это честно, по-моему, это даже больше, чем честно.
Алина стояла за креслом и смотрела куда-то в окно, в стамбульские крыши. Красное платье в белой палате казалось ошибкой, пятном на снимке.
— Тёма, — сказала Валентина Сергеевна. Голос из-под маски был глухой. — Ты что, прямо здесь?
— Мам, а когда? — Он повернулся к ней с раздражением, будто они спорили об этом уже не раз. — Дома? Чтобы она там ещё полгода жила, ходила, смотрела на меня, как на должника? Я не хочу всю жизнь быть ей обязан. Мы благодарны, правда. Мы очень благодарны. Но я не обязан из-за этого с ней жить.
Мария держала папку на коленях. Под ней, под бинтами, тянуло и ныло. Она вдруг поняла, что ей не обидно — то есть обидно, но не так, как он, наверное, рассчитывал. Обида была где-то далеко, за стеклом, а здесь и сейчас было только одно, что она хотела сказать.
— Ты подходил, — сказала она.
Артём замолчал. Это длилось меньше секунды, но она видела: он не понял, а потом понял.
— Что?
— По анализам. Ты подходил. Совместимость хорошая, давление в норме. Отказался по личным причинам. Это в деле написано, у них.
— Кто тебе... — начал он и осёкся, потому что это был не тот вопрос, который стоило задавать при матери.
Алина отвела взгляд от окна.
— Подожди, — сказала она. — Ты же говорил, у тебя нашли что-то. Ты говорил, тебе запретили.
— Алин, не сейчас.
— Нет, подожди, — повторила она, и в голосе у неё было не возмущение даже, а растерянность, как у человека, который купил вещь, а дома обнаружил, что она другого размера. — Ты мне три месяца рассказывал, как ты переживаешь, что не можешь сам.
Валентина Сергеевна сидела неподвижно. Потом медленно подняла руку и стянула маску на подбородок, хотя ей это строго запрещали. Лицо у неё оказалось серым, с резкими складками у рта.
— Тёма, — сказала она. — Это правда?
— Мам, я не обязан... Это моё здоровье! У меня фирма, у меня сорок человек, мне нельзя на два месяца выпадать, ты понимаешь, что такое...
— Это правда, — сказала Валентина Сергеевна. Не спросила.
Он не ответил. Он стоял посреди палаты в светлом костюме и вдруг стал похож на того мальчика из первого класса, который подрался за мать с соседским мальчишкой, — только наоборот, только из другой истории.
— Вези меня обратно, — сказала свекровь, не глядя ни на кого. Потом всё-таки посмотрела на Алину. — Вы. Вы же меня привезли. Вот и везите.
Алина, помедлив, развернула коляску. Колёса скрипнули по линолеуму. У двери Валентина Сергеевна, не оборачиваясь, натянула маску обратно — аккуратно, за обе резинки, как её учили.
Артём остался. Он постоял ещё немного, потом взял стул, сел, потом встал.
— Ты знала, — сказал он. — Когда?
— Позавчера вечером.
— И всё равно легла.
— Легла.
Он смотрел на неё так, будто она сделала что-то ему назло, что-то непонятное и оскорбительное.
— Зачем?
Мария подумала. Она правда хотела ответить честно.
— Её надо было возить, — сказала она. — Понедельник, среда, пятница. Ты ни разу не возил.
Он хотел что-то сказать, но в палату заглянула медсестра, увидела, что посетителей не один, а время давно вышло, и сказала что-то по-турецки, строго и на понятном всем языке. Артём ушёл. Папка осталась у Марии на коленях. Она положила её на тумбочку, поверх бутылки с водой, и долго лежала, глядя в потолок, где вентиляционная решётка складывалась в маленькие одинаковые квадраты. Ночью она всё-таки заплакала — тихо, по-детдомовски, в подушку, чтобы не услышала дежурная. Плакала она не об Артёме, точнее, не только о нём. О белом платье, которого не было. О том, что «это можно исправить» — так он сказал тогда, в ресторане без цен, и она поверила, что исправить можно.
На третий день её выписали в гостиницу через дорогу — Артём забронировал номер на десять дней, до разрешения на перелёт, и, видимо, отменять бронь не стал. Или забыл. Мария не стала выяснять. Она посчитала деньги на своей карте — шестьдесят две тысячи, то, что осталось от бутиковой зарплаты, отложенное ещё по детдомовской привычке «на чёрный день». Чёрный день, похоже, наступил. Обратный билет был куплен, тоже Артёмом, на её имя. Ну и хорошо.
Вечером позвонил незнакомый номер. Это была Валентина Сергеевна — с больничного телефона, через Ирину.
— Зайди ко мне, — сказала она. — Если можешь ходить.
Мария могла ходить. Медленно, придерживая бок, но могла. В отделении для реципиентов ей выдали маску, бахилы, халат и пустили на пятнадцать минут. Валентина Сергеевна лежала у окна, к руке у неё была подключена капельница, на тумбочке стояли таблетки, разложенные по ячейкам пластмассовой коробочки.
— Садись, — сказала свекровь. — Только не близко. Мне теперь от всех заразиться можно, говорят.
Мария села на стул у двери.
Свекровь долго молчала. Потом спросила:
— Он тебе говорил, что я против была?
— Нет.
— Я была против. — Валентина Сергеевна смотрела в потолок. — Я ему сказала: у этой девки брать не буду. Не хотела, чтобы ты мне потом каждый день... чтобы я тебе была должна. Понимаешь? Я тебя полтора года терпеть не могла. А тут — твоя почка во мне. Он меня неделю уговаривал. Говорил: у меня не вышло, мама, давление, мама, я бы сам, но мне нельзя. Плакал. — Она усмехнулась. — Плакал, представляешь. Хорошо плакал, от отца научился.
— Как вы себя чувствуете? — спросила Мария.
— Креатинин падает, — сухо ответила свекровь. — Сто восемьдесят сегодня. Врач доволен.
— Это хорошо. Позавчера, Ирина говорила, двести сорок было.
Валентина Сергеевна повернула голову и посмотрела на неё — долго, с тем самым выражением, которое Мария полтора года принимала за пренебрежение, а теперь не знала, за что принимать.
— Ты и тут считаешь, — сказала она. — Тетрадку с котятами взяла?
— Взяла.
Свекровь закрыла глаза.
— Он тебя не из-за почки взял, — сказала она, не открывая их. — Ты не думай. Я знаю, ты сейчас будешь думать, что он тогда, ещё до свадьбы, всё рассчитал. Нет. Он не такой умный. Он тебя взял, потому что ты на него снизу смотрела и ничего не просила. Ему так удобно. А потом удобно стало по-другому.
— Я не думала, — сказала Мария, хотя думала. Всю ночь.
— Вот и не думай. — Валентина Сергеевна помолчала. — Девка эта красная к нему не вернётся, наверное. Сегодня улетела. Не попрощалась. А может, вернётся. Они возвращаются, если деньги есть.
Медсестра заглянула в дверь и постучала по часам.
— Иди, — сказала свекровь. — Мне спать надо.
Мария встала. У двери Валентина Сергеевна окликнула её:
— Ты бумаги подпишешь?
— Подпишу. Дома. В загсе.
— А деньги возьмёшь?
Мария подумала.
— Не знаю, — сказала она честно.
— Бери, — сказала свекровь. — Не за почку. За то, что ты на работу не ходила. Он тебя с работы снял, пусть платит.
Мария ничего не ответила и вышла.
Улетали они разными рейсами: Мария — через неделю, Валентина Сергеевна — через три, когда врачи подберут дозу лекарств. Артём прилетал за матерью сам. Мария об этом узнала от Ирины, которая позвонила ей уже в Екатеринбург, просто так, спросить, как шов. «Он у неё каждый день сидел, — сказала Ирина. — Она с ним почти не разговаривала. А он всё равно сидел».
Вещи Марии ждали её у консьержа на Шарташской: две сумки и коробка. Полтора года брака уместились в две сумки и коробку. Консьерж, Николай Петрович, пожилой, с вечно мокрыми усами, сам отнёс всё в такси, потому что ей нельзя было поднимать больше трёх килограммов, и сказал, отводя глаза: «Ключи он велел забрать, вы уж извините». Мария отдала ключи.
Комнату она сняла на Уралмаше, у пенсионерки Зои Ивановны, которая сдавала её студентам и очень удивилась, что пришла взрослая женщина. Комната была маленькая, с ковром на стене и с видом на трамвайное кольцо. Мария разложила вещи, села на продавленный диван и наконец-то посчитала по-настоящему. Шестьдесят две тысячи минус двадцать за комнату за месяц вперёд, минус залог. Работать нельзя ещё месяц, а то и полтора — ни стоять по десять часов, ни таскать коробки с новой коллекцией. Пособия ей не полагалось: она полгода как нигде не числилась.
Миллион Артём перевёл через два дня после её возвращения. Без звонка, без сообщения, просто пришло уведомление из банка: «Зачисление 1 000 000 р. от Артём Игоревич Б.». Мария смотрела на эту цифру долго. Потом достала тетрадку с котятами — там, на последних страницах, после показателей калия и давления, было пусто — и начала считать.
Зарплата в бутике у неё была тридцать восемь тысяч с премией. Она не работала одиннадцать месяцев — с того дня, как уволилась, до сегодняшнего. Плюс полтора месяца, которые ещё не сможет работать. Плюс аренда комнаты на эти полтора месяца. Плюс анализы, которые донору нужно сдавать после операции, через месяц, через три, через полгода, — в Стамбуле дали список, и не всё из него делали бесплатно по полису. Плюс такси, потому что в трамвае пока страшно, когда толкают. Она считала аккуратно, по столбцам, округляя вверх, но не сильно. Вышло четыреста двадцать шесть тысяч. Она перепроверила дважды. Потом перевела Артёму пятьсот семьдесят четыре тысячи обратно и в поле «Сообщение получателю» написала: «Зарплата за 12,5 мес. + лечение. Остальное не моё».
Он позвонил через двадцать минут. Она не была уверена, что возьмёт трубку, но взяла.
— Это что? — спросил он. Голос был злой и усталый.
— Сдача, — сказала Мария.
— Ты издеваешься? Я тебе дал, чтобы ты... чтобы по-человечески всё было. Ты понимаешь, как это выглядит? Мне мать теперь...
Он замолчал.
— Что мать? — спросила Мария.
— Ничего. — Он помолчал. — Ничего. Она звонит каждый день в восемь вечера, спрашивает, поела ли ты. Я говорю — откуда я знаю. Она трубку бросает.
— Я поела, — сказала Мария.
— Маша, — начал он, и голос вдруг стал другим, почти прежним, тем, из ресторана. — Слушай, может, я...
— Заявление я подала через госуслуги, — сказала она. — Тебе там надо подтвердить. Ты подтверди, пожалуйста.
Он долго молчал в трубку. Потом сказал: «Подтвержу» — и отключился.
Он подтвердил в тот же вечер. Загс назначил дату через месяц — тот самый загс на окраине, где они расписывались, потому что прописка у Артёма была всё та же, а заявление в электронном виде само выбрало ближайший.
Месяц прошёл обыкновенно. Мария гуляла, сначала до трамвайного кольца и обратно, потом до парка, потом вокруг парка. Шов затянулся в розовую полоску. Зоя Ивановна по вечерам приносила ей пирожки с капустой и рассказывала про сына в Сургуте, который не звонит. Анализ через месяц показал, что оставшаяся почка работает за двоих и не жалуется: креатинин немного выше нормы, но врач сказал, что так и должно быть. Мария записала цифру в тетрадку, в новый столбец, — уже свою.
За неделю до загса она позвонила Свете в бутик. Света не удивилась, не стала расспрашивать, только сказала: «Ну наконец-то. С первого выходи, у меня как раз одна в декрет уходит. Только коробки пусть Дима таскает, ладно? Я помню, ты сама вечно хватаешь». Про операцию Мария ей ничего не говорила. Света просто имела в виду, что Мария вечно хватает коробки.
Валентина Сергеевна позвонила ей один раз, вернувшись из Стамбула. Голос по телефону был бодрее, чем полтора года до этого.
— Таблетки эти, — сказала она без приветствия. — Такролимус. Мне дали направление на анализ, на концентрацию в крови, а я не понимаю, натощак или нет. Врач объяснял, я не запомнила.
— Натощак, утром, до приёма таблетки, — сказала Мария. — Таблетку пить сразу после, не раньше.
— Так. — Было слышно, как свекровь записывает. — А где сдавать?
— В областной, на втором этаже, в лаборатории. Направление у вас должно быть.
— Есть. — Пауза. — Тёма меня отвезёт.
— Хорошо.
— Он теперь возит, — сказала Валентина Сергеевна. — В понедельник отвёз на анализы, в среду к нефрологу. Опоздал, правда, на сорок минут. Злой был, совещание ему сорвали. Но отвёз.
Мария молчала.
— Ты на развод когда?
— В четверг.
— Я не приду, — сказала свекровь. — Нечего мне там делать.
— Я и не жду.
— Знаю, что не ждёшь. — Валентина Сергеевна помолчала, будто собиралась что-то ещё сказать, но не сказала. — Ну всё. Натощак, значит.
— Натощак.
Она повесила трубку первой.
В четверг шёл дождь со снегом. Мария приехала в загс на трамвае — она уже могла ездить в трамвае, если вставать к стенке. Здание было то же самое: серое, двухэтажное, с облупившимися колоннами и клумбой, в которой торчали прошлогодние стебли. Полтора года назад она стояла на этом крыльце в бежевом костюме из бутика, купленном со скидкой для сотрудников, и не смотрела на свекровь, чтобы не видеть её лица.
Артём опоздал на десять минут. Он вошёл быстро, стряхивая мокрый снег с пальто, кивнул ей. Алины с ним не было. Сотрудница загса, полная женщина в очках, ничего не спрашивала — она таких видела по десять за день. Им дали расписаться в книге, выдали каждому по свидетельству, синему, с гербом. Всё заняло меньше времени, чем свадьба.
На крыльце он остановился.
— Мама спрашивает, — сказал он, не глядя на неё, — может, ты как-нибудь зайдёшь. Просто так. Она тебе... ну, сама не скажет.
— Не знаю, — сказала Мария.
— Я ей так и передам. — Он помолчал, глядя на клумбу. — Ты меня ненавидишь?
Мария подумала. Ей хотелось сказать «да», это было бы проще и понятнее, и, наверное, ему было бы легче. Но это была неправда.
— Нет, — сказала она. — Я просто больше тебя не жду.
Он кивнул, как будто понял, хотя, скорее всего, не понял, и пошёл к машине. Мария спустилась с крыльца, пошла к остановке. На полдороге зазвонил телефон. Номер был Валентины Сергеевны.
— Я в лаборатории, — сказала свекровь сердито, без приветствия. — Тут говорят, направление не то. Тёма уехал куда-то, телефон не берёт. Что мне делать?
Мария остановилась под козырьком остановки. Мимо прошёл её трамвай, тот, что шёл до Уралмаша, и она проводила его глазами.
— Он на разводе был, — сказала она. — Сейчас освободится и перезвонит. Попросите в регистратуре переписать направление, скажите — для пересаженной почки, на концентрацию такролимуса, код у вас на старом бланке написан внизу. Они перепишут.
— А если не перепишут?
— Тогда позвоните мне ещё раз, — сказала Мария и посмотрела на расписание: следующий трамвай был через двенадцать минут.
