Гости начали смеяться и издеваться надо мной, но когда вынесли торт, я сделала объявление, от которого все были в шоке.
День рождения внука отмечали в ресторане. Красивый зал, мягкий свет, живая музыка, длинный стол, заставленный блюдами.
Официанты улыбались, гости смеялись, звенели бокалы. Всё было правильно, празднично, нарядно — как и должно быть на детском празднике, куда пригласили «уважаемых людей».
Меня посадили в самый дальний угол. Не рядом с сыном, не рядом с внуком, а сбоку, почти у стены. Ко мне никто не подходил. Не спрашивал, удобно ли мне. Не предлагал пересесть.
Сын был в центре внимания, рядом с ним — его жена, нарядная, уверенная. Вокруг — её родственники. Они говорили громче всех, чувствовали себя хозяевами праздника. Я для них была фоном. Пожилой женщиной в старой одежде, которую можно не замечать.
Когда начали дарить подарки, к столу выходили по очереди. Коробки, пакеты, игрушки, конверты. Я долго не вставала. Ждала. Не потому, что боялась, а потому что знала: мой выход никого не интересует.
Но всё-таки поднялась. Подошла к сыну и протянула ему конверт с деньгами. Это были не последние деньги, но честно отложенные.
Сын даже не сказал «спасибо». Он посмотрел на меня сверху вниз, скривился и вдруг достал из кармана старый платок. Грязноватый, мятый.
— Фу… — сказал он вслух. — У тебя голова такая грязная. Возьми платок, прикройся. Не позорь нас перед людьми.
В зале стало тише. Но не от неловкости — от любопытства.
— И вообще, — продолжил он, — ты хоть понимаешь, как выглядишь? Эта одежда… Ты как с помойки. Сегодня праздник, а ты пришла вот в этом.
Кто-то хмыкнул. Кто-то засмеялся. Я видела, как моя невестка отвернулась — не от стыда, нет, а чтобы скрыть улыбку. Её родственники уже не сдерживались. Для них это было шоу.
Я взяла платок и еле сдержала слезы.
Он был влажный, в каких-то пятнах. Наверное, им вытирали стол или руки после шашлыка. Я сидела и держала его на коленях, как держат что-то чужое, что нельзя ни выбросить, ни отдать обратно.
Голова у меня в тот вечер и правда была не мытая. В шесть я закончила мыть полы на втором этаже поликлиники, переоделась в подсобке и поехала через весь город на двух автобусах, чтобы не опоздать. Причесалась в автобусе, глядя в тёмное стекло. Кофта на мне была старая, но чистая. Другой нарядной у меня не было лет пять. Последнюю хорошую я купила ещё при Коле.
Коли нет шесть лет. После похорон Игорь с Кристиной сказали, что с маленьким ребёнком в съёмной однушке тяжело, и я переехала в мамину квартиру на окраине, а им оставила нашу трёшку на Садовой. Квартира была записана на меня, но я об этом не думала. Какая разница, на кого записана, если там растёт мой внук.
Квитанции тоже приходили на меня. Сначала Игорь платил, потом сказал: «Мам, сейчас туго, ты пока закинь, я отдам». С тех пор прошло почти четыре года. Ему было туго, а мне, видимо, нет. Пенсии на коммуналку за трёшку и на мою однушку не хватало, поэтому я и пошла в поликлинику: утром сижу в гардеробе, вечером мою полы. Игорь об этом не знал. Не потому, что я скрывала, просто он ни разу не спросил, откуда у меня деньги. И в конверте тоже были эти деньги, с гардероба.
А весной Кристина нашла новостройку. Двухуровневую, с террасой, в хорошем районе. Трёшку на Садовой они решили продать, добавить ипотеку и купить новую квартиру на себя. Для этого я должна была подарить Садовую Игорю. Нотариус был назначен на вторник, Кристина сама записала и прислала мне сообщение с адресом и тремя сердечками. Я согласилась. Я же мать. Как не отдать сыну то, что всё равно ему достанется.
Теперь я сидела у стены, слушала, как Кристинина мама, Жанна Аркадьевна, рассказывает через стол какой-то своей подруге:
— Ну а что, у Игорька квартира в центре, но старый фонд, потолки, конечно, но трубы… Мы решили, лучше новое. Детям надо расти в нормальных условиях.
«У Игорька квартира». Она говорила это так легко, как будто её зять купил эту квартиру сам. А Игорь сидел рядом и не поправлял. Я смотрела на него и вспоминала, как Коля в девяносто восьмом ночами таксовал, чтобы выплатить за эту трёшку остаток. Как мы клеили обои вдвоём, а маленький Игорь бегал по газетам на полу и кричал, что он строитель.
Вынесли торт. Большой, трёхъярусный, с машинкой из мастики наверху. Погасили свет, официанты запели, все захлопали. Даня надул щёки и задул семь свечек с первого раза. Я хлопала вместе со всеми. Он у нас хороший мальчик. Он единственный за весь вечер помахал мне рукой из-за стола, пока Кристина не повернула его за плечо к гостям.
Включили свет, и Жанна Аркадьевна встала с бокалом.
— Я хочу сказать! — Она постучала вилкой. — Данечка, солнышко, следующий день рождения мы будем праздновать уже в новой квартире! На террасе! Во вторник бабушка Валя, — она кивнула в мой угол, даже не посмотрев, — всё подписывает, и всё, ребята, новая жизнь!
Все закричали «ура». Кто-то из Кристининых двоюродных братьев сказал громко, со смешком:
— Бабушка Валя, вы платочек-то только к нотариусу не забудьте!
И опять засмеялись.
Я встала. Ноги у меня дрожали, но голос, как ни странно, нет. Я тридцать лет проработала нормировщицей на заводе и умею говорить так, чтобы в цеху слышали.
— Раз уж про меня сказали, я тоже скажу.
Смех утих. Игорь посмотрел на меня с таким лицом, будто я сейчас опрокину стол.
— Мам, сядь, — сказал он сквозь зубы.
— Сейчас сяду. Жанна Аркадьевна правильно говорит, во вторник у нас нотариус. Я хотела подарить Игорю квартиру на Садовой. Это наша с отцом квартира, мы её с Колей выплачивали, он за неё по ночам таксовал. Я хотела подарить, потому что думала, что сын у меня есть. — Я положила платок на стол, рядом с тортом. — Так вот. Во вторник я ничего не подписываю. Ни во вторник, ни потом.
Тишина была такая, что слышно было, как на кухне гремит посуда.
— Жить там можете, — сказала я. — Я Даню на улицу выгонять не собираюсь. Но квартира моя. И квитанции, которые я за вас четыре года плачу, с этого месяца ваши. Я больше не тяну.
— Какие квитанции? — спросила Жанна Аркадьевна и повернулась к дочери. — Кристина, какие квитанции?
Кристина покраснела так, что это было видно даже через тональный крем. Она ничего не ответила. Значит, мама не знала. Значит, мама думала, что зять у неё хозяин.
— Мама, ты что творишь, — сказал Игорь уже громко. — Ты пьяная, что ли?
— Я пью компот, Игорь. Ты сам заказывал.
Я взяла сумку, подошла к Дане и поцеловала его в макушку. Он пах кремом и детским шампунем.
— С днём рождения, мой хороший.
— Ба, а ты куда?
— Домой. Мне завтра рано на работу.
— На какую работу? — спросил Игорь мне в спину.
Я не ответила. Это был первый раз за много лет, когда я не ответила сыну.
Он догнал меня уже у гардероба. Я как раз протягивала номерок девочке за стойкой и подумала, что я сама так стою каждое утро, только с другой стороны.
— Ты понимаешь, что ты сейчас сделала? При всех! При Кристининых родных!
— Понимаю, — сказала я. — То же, что и ты. При всех.
— Я пошутил! Ну выпил, ну сказал лишнего! А ты из-за одной фразы всю семью без квартиры оставляешь!
— У тебя есть квартира. Ты в ней живёшь. Без квартиры живу как раз я, в маминой однушке.
Он открыл рот, потом закрыл. Девочка за стойкой подала мне пальто и сделала вид, что ничего не слышит. Я оделась сама, Игорь не подал. Он стоял и смотрел на меня так, как будто впервые видел. Может, так оно и было.
До дома я ехала больше часа. В автобусе сидела у окна и плакала, уже не сдерживаясь, тихо, чтобы никто не заметил. Мне было жалко не себя. Мне было жалко ту женщину, которая три месяца откладывала по тысяче, чтобы сын не подумал, что мать пришла с пустыми руками.
Ночью я почти не спала. Утром телефон начал звонить в семь. Сначала Игорь, я сбросила, потому что сидела в гардеробе и у меня была очередь. Потом незнакомый номер. Я взяла в обед.
— Валентина Петровна, это Жанна Аркадьевна. — Голос у неё был ласковый, как у врача перед уколом. — Давайте мы с вами как взрослые люди. Все вчера погорячились. Но вы же понимаете, что мы уже внесли задаток за квартиру. Триста тысяч. Это мои деньги, я их три года копила. Если во вторник сделки не будет, они сгорят.
— Понимаю, — сказала я. — А зачем вы вносили задаток за чужую квартиру?
— Как за чужую? Игорь же сказал, что это вопрос решённый.
— Игорь много чего говорит.
Она помолчала, а потом ласковость слетела с неё сразу.
— Знаете, как это называется? Вы ребёнка без жилья оставляете из-за старческой обиды. Люди в вашем возрасте, бывает, начинают путаться. Это, между прочим, проверяется.
Я сначала даже не поняла. А потом поняла и почувствовала, как у меня похолодели руки.
— Проверяйте, — сказала я. — Я каждый день сдаю кассу за гардероб и ни разу не ошиблась на номерок. Можете у заведующей спросить.
И положила трубку. Потом, правда, долго сидела в подсобке на перевёрнутом ведре и не могла успокоиться. Я знала, что никакой суд меня недееспособной не признает. Но я никогда не думала, что меня так будут бить. Не чужие. Свои.
В воскресенье приехал Игорь. Один. Привёз в контейнере кусок того самого торта, с машинкой. Сказал, что Даня просил передать. Я поставила чайник, потому что хоть он и сын такой, но в дверях я его держать не стану.
Он сел на мамину табуретку, которая всегда качалась, и огляделся. Он здесь не был, наверное, года два. Обои я так и не переклеила, на кухне со всего потолка облупилась краска.
— Мам, ну давай нормально поговорим.
— Давай.
— Я виноват. Я признаю, ну. Перед людьми получилось некрасиво. Я Кристине уже сказал, что это было лишнее.
— А мне?
— Ну вот, говорю. — Он потёр лоб. — Мам, задаток. Это триста тысяч. Жанна меня сожрёт. Кристина со мной второй день не разговаривает. Давай так: ты во вторник подписываешь, а я тебе честно потом всё отдам за коммуналку. Всё до копейки.
Я смотрела на него и понимала, что он и правда так извиняется. Как умеет. Сначала «я виноват», а потом сразу задаток. Как будто это две строчки в одной квитанции.
— Где ты взял платок? — спросила я.
— Что?
— Платок. Ты мне его достал из кармана. Ты же не носишь платки.
Он отвёл глаза.
— Со стола взял. Там лежало что-то у официантов… Мам, ну Кристинин брат сказал, что ты как бомжиха пришла, все хихикают, мне стыдно стало. Я хотел, чтобы ты как-то… Я не подумал.
— Ты подумал, — сказала я. — Ты пошёл, взял тряпку, положил в карман и подождал, пока я подойду. Это много времени, чтобы подумать.
Он молчал.
— Я голову вымыть не успела, потому что в шесть вечера закончила мыть полы. В поликлинике на Заводской. Утром я там в гардеробе, вечером полы. Четвёртый год.
Игорь поднял на меня глаза. Я ждала чего-то. Не знаю чего. Может, что он заплачет, как в детстве, когда разбил Колину удочку и сам пришёл признаваться.
— Зачем? — сказал он. — Кто тебя просил?
И вот тут мне стало по-настоящему больно. Не на празднике, а тут, у себя на кухне.
— Ты, — сказала я. — Ты меня попросил. «Мам, закинь, пока туго». Я закинула. Сорок восемь раз.
Он посидел ещё немного, допил чай и ушёл. На прощание сказал, что я всё равно передумаю, потому что я не такой человек. Я закрыла за ним дверь и подумала, что он, наверное, прав. Я была не такой человек. Только больше я этим человеком быть не хотела.
Во вторник утром, в половине девятого, в дверь позвонили. Я уже собиралась на работу, у меня по вторникам смена с десяти. На пороге стояла Кристина. Без макияжа, в спортивной куртке, с пакетом из аптеки.
— Можно? Я ненадолго.
Я пустила. Она не стала разуваться, постояла в прихожей, потом всё-таки сняла кроссовки и прошла на кухню. Пакет поставила на стол.
— Это вам. Там от давления, Игорь говорил, вы пьёте. Я не знаю, те или нет.
Те. Я удивилась, что он помнит.
— Я тоже смеялась, — сказала она сразу, не садясь. — Я знаю. Я не буду говорить, что не смеялась. Мне было неудобно перед своими, а когда неудобно, я смеюсь, у меня так всегда. Это мерзко, я понимаю.
— Садись, Кристина.
Она села. Руки положила на стол, как школьница.
— Валентина Петровна, я не за квартиру пришла просить. То есть за квартиру, но не так. Мама с вами разговаривала, я знаю, что она вам сказала про проверку. Я ей сказала, что если она ещё раз так позвонит, я с ней разговаривать не буду. — Она помолчала. — Вы знаете, где я росла? В общаге на Текстильщиков. Нас трое в комнате, и мамины мужчины. Каждый год новый. Я с четырнадцати лет хотела только одного: чтобы у меня было своё. Чтобы никто не мог сказать «собирай вещи». Понимаете? А на Садовой я живу шесть лет и каждый день знаю, что это не моё. Что это ваше. Что я там в гостях.
— Тебя оттуда никто не гонит.
— Сейчас не гонит. А потом? Вы же сами в субботу сказали «моя квартира». При всех.
Я долго на неё смотрела. Она не врала. Она была напуганная девочка из общаги, которая выросла и научилась смеяться, когда страшно. Это её не оправдывало, но я её поняла. Я тоже когда-то жила в коммуналке, с Колиной мамой, и тоже мечтала о своём.
— Кристина, — сказала я. — Я сегодня поеду к нотариусу.
Она подняла голову.
— Только не за дарственной. Я напишу завещание. Садовая достанется Дане. Не Игорю, не тебе, а Дане. Живите там, растите его. Платите за неё сами. Никто вас оттуда не выгонит, пока я жива, а когда умру, это будет квартира вашего сына. Этого тебе хватит, чтобы не бояться?
— А задаток? — тихо спросила она.
— Задаток вносила твоя мама. За чужую квартиру. Пусть договаривается с продавцом, может, половину вернут.
— Не вернут.
— Значит, не вернут.
Она сидела, кусала губу. Я видела, что ей хочется сказать что-нибудь резкое, и что она сдерживается. Потом она встала.
— Вы понимаете, что он теперь во всём будет винить меня? И мама будет винить меня. Все.
— Понимаю, — сказала я. — Но это вы уже между собой.
Она обулась в прихожей, долго не могла завязать шнурок. Уже в дверях обернулась.
— Даня спрашивает, почему вы в среду не пришли. Вы же по средам его из школы забираете.
— Приду в эту среду, — сказала я. — Даня ни в чём не виноват.
Она кивнула и ушла.
К нотариусу я поехала в обеденный перерыв, отпросилась у заведующей на два часа. Нотариус оказалась молодая женщина в очках, спросила, понимаю ли я, что завещание можно изменить в любой момент и что наследники о нём узнают только после. Я сказала, что понимаю и что наследники узнают сегодня, потому что я им сама скажу. Она посмотрела на меня поверх очков, чуть улыбнулась и ничего не ответила. Завещание я подписала за двадцать минут. Потом зашла в магазин и купила себе шампунь, хороший, не за восемьдесят рублей.
Игорю я написала сообщение. Коротко: что завещание на Даню, что во вторник никакой дарственной не было и не будет, что квитанция за октябрь лежит в почтовом ящике на Садовой. Он прочитал и ничего не ответил.
Не отвечал он восемь дней. В среду я забирала Даню из школы, отвела на Садовую, покормила, проверила прописи. Дома была одна Кристина, она поздоровалась со мной коротко, но вежливо, и ушла в комнату с ноутбуком. Даня рассказал мне, что папа с мамой ругаются на кухне, а бабушка Жанна больше не приходит. Я не стала спрашивать дальше. Ребёнку незачем пересказывать мне, о чём ругаются его родители.
На девятый день мне пришла фотография. Квитанция за Садовую, с печатью банка «оплачено». Без единого слова. Я долго на неё смотрела, а потом убрала телефон в карман фартука и пошла выдавать пальто.
А в понедельник, в половине одиннадцатого, когда утренний наплыв уже схлынул, к стойке гардероба подошёл Игорь. В куртке, с мокрыми от дождя плечами. Он, видно, долго стоял на улице, прежде чем войти. Он смотрел на меня, на мой синий халат, на ряды крючков за моей спиной, на табличку «Гардероб. Головные уборы в рукав».
— Ты к врачу? — спросила я.
— Нет. Я к тебе.
Он постоял ещё. Мимо прошла бабушка с палочкой, сказала мне: «Здравствуйте, Валечка», — и я ей ответила. Потом прошла медсестра из процедурного, тоже поздоровалась. Игорь проводил её глазами.
— Задаток вернули сто пятьдесят, — сказал он. — Жанна со мной не разговаривает. Кристина со мной разговаривает, но лучше бы не разговаривала. — Он криво усмехнулся. — Мам, увольняйся отсюда. Я буду помогать. Правда буду. Я понял.
— Не уволюсь.
— Почему? Ты же не обязана больше. Я плачу. Я теперь сам всё плачу.
— Хорошо, что платишь, — сказала я. — А я не уволюсь. Мне тут нравится. Тут со мной здороваются.
Он опустил глаза. Потом расстегнул куртку, снял её и положил на стойку. Мокрую, тяжёлую, с запахом его сигарет и того одеколона, который ему когда-то выбирала я. Я взяла её, повесила на свободный крючок и протянула ему пластмассовый номерок, сорок второй.
Он взял номерок и не уходил.
— Здравствуй, мам, — сказал он.
— Здравствуй, Игорь, — сказала я. — Номерок не потеряй, у меня за него вычитают.
