Гости начали смеяться и наперебой делать ставки, превращая всё в нелепое развлечение, пока вдруг с заднего ряда не поднялся незнакомый мужчина и не сделал нечто, от чего весь зал застыл в шоке.
Это был ежегодный благотворительный аукцион компании, где работал мой муж. Всё происходило перед Новым годом, когда люди особенно любят делать вид, что они добрые и щедрые.
Я сидела за круглым столом в безупречном платье, аккуратно уложенные волосы, бокал шампанского передо мной. Со стороны могло показаться, что я спокойна и уверена в себе, но внутри уже давно жило странное, тревожное предчувствие. В такие вечера мой муж всегда становился другим — громким, самодовольным, слишком уверенным в том, что ему всё позволено.
Он, как обычно, был в центре внимания. Бегал от одной группы гостей к другой, смеялся громче всех, жал руки, ловил взгляды. Подойдя ко мне, он наклонился и с сияющей улыбкой прошептал, что приготовил для аукциона «небольшой сюрприз».
Когда ведущий объявил следующий лот, мой муж уверенно поднялся на сцену и взял микрофон. В зале стало тише — все знали, что он любит эффектные выходы.
— Дамы и господа, — начал он с театральной паузой, — сегодня я решил пожертвовать нечто особенное.
Он повернулся и указал прямо на меня.
— Ужин с моей… очень интересной… — он сделал вид, будто подбирает слово, — скучной женой. Начальная ставка — всего 100 рублей.
Секунда тишины — и зал взорвался смехом. Громким, липким, беспощадным. Я почувствовала, как сотни взглядов впились в меня, как лицо предательски побледнело, а руки стали холодными. Унижение накрыло с головой, словно меня вытащили на сцену без одежды.
Ставки начали поднимать — не потому, что кому-то был нужен этот ужин, а просто ради забавы. 500 рублей. 600. 1000. Муж продолжал шутить, подливая масла в огонь, наслаждаясь вниманием и собственным остроумием.
И вдруг смех оборвался.
В дальнем ряду медленно поднялся высокий мужчина. Незнакомец. Его движения были спокойными, уверенными, без суеты. В зале повисла тишина — такая, что стало слышно, как кто-то нервно поставил бокал на стол.
Мой муж на сцене побледнел. Я видела, как у него дрогнула челюсть.
И в этот момент незнакомый мужчина сделал то, от чего все в зале застыли от шока...
— Миллион, — сказал он.
Сказал негромко, без микрофона, но в такой тишине его услышали даже официанты у дверей. Ведущий открыл рот, закрыл, посмотрел на мужа, потом на листок в руке, как будто там могла быть подсказка, что делать, когда за ужин со скучной женой предлагают миллион рублей.
— Миллион… рублей? — переспросил он.
— Рублей, — кивнул мужчина. — Только у меня просьба.
Он вышел из-за стола и пошёл через зал. Не к сцене, а ко мне. Шёл между столами неторопливо, и люди отодвигали стулья, пропуская его, хотя места и так хватало. Ему было лет шестьдесят, может, чуть больше. Седой, коротко стриженный, в тёмном костюме, который сидел на нём так, будто он в нём родился. Галстука не было. Потом я узнала, что он прилетел прямо из аэропорта и опоздал к началу.
Он остановился возле моего стула, и я поняла, что должна встать, но ноги меня не слушались.
— Как вас зовут? — спросил он.
Тут до меня дошло, что муж за весь свой номер ни разу не назвал моё имя. Жена. Интересная, скучная. Лот.
— Вера, — сказала я. Голос получился чужой, хриплый.
— Вера, простите нас, пожалуйста. Это наш вечер и наш позор.
Он сказал это мне, но услышали все. Потом повернулся к залу:
— Ужин — когда и где решит Вера. Если решит. Деньги фонду в любом случае.
И вернулся на своё место в последнем ряду так же спокойно, как пришёл. Сел, налил себе воды.
Муж на сцене всё ещё держал микрофон. Он попробовал улыбнуться, и улыбка у него вышла какая-то перекошенная.
— Ну вот, — сказал он. — А я что говорил? Интересная!
Засмеялся один человек, кто-то из отдела продаж, и сразу замолчал. Ведущий наконец ожил, стукнул молоточком, объявил «продано» таким голосом, словно извинялся, и поспешно перешёл к следующему лоту: картине, написанной детьми из подопечного фонда. Муж спустился со сцены, и я видела, как он идёт ко мне, вежливо кивая по сторонам, и как люди не смотрят ему в глаза.
Рядом со мной на свой стул плюхнулась Ирина, жена Стаса, мужниного зама. Мы с ней дружили лет десять, если можно назвать дружбой поездки на шашлыки и разговоры о мужьях.
— Ты понимаешь, кто это? — прошептала она, вцепившись мне в локоть. — Вер, это же Гордеев. Хозяин. Он сюда не ездит никогда, Стас говорил, его года три не было.
Я не понимала. Олег столько лет рассказывал про «Самого», что я представляла себе кого-то громкого и толстого, вроде персонажа из сериала. Я никогда его не видела. Мне и в голову не приходило, что Сам может сидеть в последнем ряду и пить воду.
Олег подошёл, положил мне руку на плечо и сжал. Со стороны, наверное, выглядело нежно. Пальцы у него были мокрые и холодные.
— Улыбайся, — сказал он сквозь зубы, улыбаясь. — Все смотрят.
Я не улыбнулась. Но и не встала, не ушла, не плеснула ему в лицо шампанским, как, наверное, сделала бы героиня в кино. Я досидела до конца. Сама не знаю почему. Наверное, потому, что если бы я ушла, это было бы бегство, а мне почему-то стало важно, чтобы бежала не я.
Вечер дотягивали как могли. Картину купили за сорок тысяч, путёвку в санаторий за шестьдесят, бутылку коньяка, подаренную кем-то из партнёров, за двадцать пять. После миллиона всё это звучало как мелочь в кармане. Женщины за соседними столами смотрели на меня теперь по-другому, и в этих взглядах было всё вперемешку: жалость, любопытство, а у кого-то и обида, что не их. Одна, в зелёном платье, жена кого-то из финансового, даже подошла и сказала: «Вы держались просто потрясающе», — и я не знала, что ей ответить, потому что ни за что я не держалась, я просто сидела.
В конце ко мне подошла директор фонда, худенькая женщина в очках, Наталья. Она долго не могла начать.
— Вы знаете, нам на эти деньги хватит на два аппарата ИВЛ для домашнего хосписа, — сказала она наконец. — Я понимаю, что это… что вам… В общем, спасибо. Хотя вас, наверное, не за что благодарить. То есть есть за что, но… Извините.
— Ничего, — сказала я. — Хорошо, что аппараты.
И правда, это было единственное хорошее за весь вечер, и я за это ухватилась.
Гордеев уехал раньше всех. Я видела, как он пожал руку генеральному, нашему директору Сергею Валентиновичу, что-то коротко ему сказал, и тот покивал с таким лицом, будто у него разболелся зуб. Мимо нашего стола Гордеев прошёл, не останавливаясь, только кивнул мне. Олегу не кивнул.
В такси муж молчал. Я смотрела, как за окном мигают гирлянды на деревьях, как люди в пуховиках тащат ёлки, и думала, что вот через неделю Новый год, а я понятия не имею, как мы будем его встречать. Мы шестнадцать лет встречали его вместе. Детей у нас не было, так получилось, и обычно мы ездили к его родителям или звали Стаса с Ириной. Я резала салаты, Олег запускал фейерверки и громко считал секунды до двенадцати.
Дома он снял пиджак, бросил на спинку стула и только тогда заговорил.
— Ну и что это было?
Я даже не сразу поняла, что вопрос ко мне.
— Ты у меня спрашиваешь?
— А у кого? Ты сидела с таким лицом, будто тебя на казнь привели. Специально, да? Все же видели. Обычная шутка, Вер. Все так шутят. Ну посмеялись бы и забыли. Нет, тебе надо было изобразить жертву.
— Я ничего не изображала.
— Изображала! — Он заходил по кухне. — Ты хоть понимаешь, что ты наделала? Он в январе решает по Северо-Западу. Кого ставить. Меня или Кравцова. Я два года на это пахал, два года! Плюс восемнадцать процентов по региону, ты знаешь, что такое плюс восемнадцать в наше время? А теперь он видел…
Он не договорил. Сел на табуретку, потёр лицо ладонями. И я впервые за вечер увидела, что ему страшно. Не стыдно, а именно страшно, как бывает страшно ребёнку, который разбил в гостях вазу и ждёт, когда это заметят взрослые.
Мне стоило его пожалеть. Шестнадцать лет я жалела его по любому поводу. Когда его обошли с премией, когда у него болела спина, когда начальник на совещании назвал его отчёт «сырым». Я всегда знала, что сказать, чтобы он расправил плечи. А тут я стояла у холодильника и молчала, и внутри у меня было пусто и тихо, как в квартире, откуда вывезли мебель.
Он поднял голову, и лицо у него стало другим. Деловым. Я это лицо знала: с таким он разговаривал с клиентами по телефону.
— Слушай, — сказал он. — А ведь это шанс.
— Какой шанс?
— Ужин. Ты пойдёшь. Он же сказал, ты решаешь. Ну вот, ты и решишь. Посидите, поговорите. Ты скажешь, что я неудачно пошутил, что я вообще-то не такой, что я… Ну ты знаешь, что сказать. Ты же умеешь, когда надо. И про цифры. Про цифры обязательно, он цифры любит.
Я смотрела на него и ждала. Ждала, когда он скажет «прости». Это было бы самое простое и самое первое, что нужно было сказать, ещё в такси, ещё в зале. Он не говорил. Он уже прикидывал, в каком ресторане лучше, и что-то бормотал про то, что в «Пушкине» слишком пафосно, а в «Белуге» Гордеева, наверное, и так каждый день кормят.
— Олег, — сказала я. — Ты меня продал за сто рублей.
Он поморщился, как от мухи.
— Ну не начинай. Ну прости, ладно. Перегнул. Довольна? Я же не всерьёз. Все поняли, что не всерьёз.
«Прости» прозвучало как плата за услугу. Как чаевые официанту, которые оставляют, потому что так положено. Я ничего не ответила и пошла спать в гостиную на диван. Он не пошёл за мной. Через стенку я слышала, как он долго ходит по спальне и с кем-то переписывается: телефон тихонько тренькал.
Утром мне позвонила мама. Ей уже рассказала тётя Люда, а тёте Люде — дочь подруги, которая работала у Олега в бухгалтерии. Новости в нашем городе бегали быстрее такси.
— Вер, ну ты чего, — сказала мама. — Ну пошутил мужик. Они все такие, когда выпьют. Папа твой тоже на свадьбе у Гали чего только про меня не говорил. Зато смотри, как вышло — миллион! Мне Люда говорит, весь город обсуждает.
— Мам, он меня при всех назвал скучной.
— Ну а ты бы повеселее была, — сказала мама и сразу спохватилась: — Ну я не в том смысле. Ты у меня хорошая. Просто Олег у тебя мужчина видный, ему же надо, чтобы рядом… ну… ты понимаешь.
Я понимала. Я всю жизнь это понимала, в том-то и дело.
Потом написала Ирина: «Как ты? Стас говорит, Гордеев вчера генеральному устроил разнос, что такое на благотворительном вечере допустили. Олег там как?» И через минуту: «Слушай, а ты правда пойдёшь с ним ужинать? Я бы пошла. Мне бы кто миллион дал, я бы с крокодилом пошла)))». Я смотрела на эти три скобочки и не обижалась. Ирина такая и была: могла приехать в три часа ночи, если у тебя беда, а потом рассказать об этой беде половине знакомых. Любила меня и немножко радовалась, когда у меня что-то не так. Как и я её, наверное.
Двадцать шестого декабря пришло письмо. Не от Гордеева, от его помощницы, вежливое и короткое: Лев Аркадьевич просит сообщить удобные дату и место, если Вера Николаевна приняла решение, а если не приняла или не хочет, то беспокоить её больше не будут. Отчество моё они где-то узнали. Наверное, у Олега в личном деле указано, кто у него жена.
Я сидела над этим письмом весь вечер, хотя у меня горел перевод. Я перевожу с немецкого, технические инструкции, паспорта оборудования, иногда договоры. Когда-то я работала переводчиком в представительстве немецкой фирмы, ездила с инженерами на заводы, носила каску и учила слова вроде «Rollenförderer» и «Abfüllanlage». Потом мы поженились, Олега перевели в головной офис, и он сказал, что незачем мне мотаться по командировкам, пусть лучше будет дома. Я перешла на заказы из дома. Олег называл это «твои переводики», а деньги — «на булавки». На булавки выходило тысяч пятьдесят-шестьдесят в месяц, иногда больше. Я держала их на отдельной карте, сама не знаю зачем. Не для чего-то, просто так сложилось. Олег к ним не притрагивался: ему было неинтересно.
Тогда передо мной лежала инструкция к упаковочной машине на сто сорок страниц, и немецкий инженер, который её писал, через каждые две страницы вставлял «Achtung! Verletzungsgefahr!», «Внимание! Опасность травмы!». Я переводила это сорок раз подряд и думала, что вот бы и людям выдавали такие инструкции. «Внимание! При публичном использовании жены возможны необратимые последствия».
Ответила я около полуночи. Двадцать девятое декабря, семь вечера, блинная на Покровке. Та самая, куда я бегала студенткой, когда учёба в инязе съедала всю стипендию, а блин со сметаной стоил смешные деньги. Олегу я про эту блинную когда-то рассказывала. Он сходил со мной туда один раз, на втором году брака, посмотрел на пластиковые подносы, на очередь, на студентов с рюкзаками и сказал: «Вер, ну ты чего, мы же не нищие». Больше мы туда не ходили.
Олег, когда узнал, схватился за голову.
— Блинная? Ты серьёзно? Человек миллион отдал, а ты его в блинную? Он подумает, что ты над ним издеваешься.
— Он сказал, где решу я.
— Вер, ну это же не про тебя! — вырвалось у него. И тут же: — То есть про тебя, конечно, но и про меня тоже. Про нас. Давай я сам закажу столик, в «Савве» или…
— Блинная, — сказала я.
Он посмотрел на меня как-то растерянно, будто у знакомой табуретки вдруг выросла пятая нога. Спорить не стал. Вместо этого вечером двадцать восьмого он положил передо мной тетрадный листок в клеточку, исписанный его аккуратным почерком. Он всегда писал аккуратно: отличник, золотая медаль, мама до сих пор хранит его школьные тетради.
— Вот, — сказал он. — Тезисы. Чтобы ты не путалась.
Я взяла листок. Там было пронумеровано, как в отчёте. Первое: «Неудачная шутка, О. очень переживает, хотел разрядить обстановку». Второе: «Плюс 18% по региону за 2 года, лучший результат по компании». Третье: «Запуск склада в Твери — инициатива О., срок выдержан». Четвёртое: «Кравцов — хороший специалист, но у него нет опыта работы с федеральными сетями» (слово «хороший» было вписано сверху, видимо, для объективности). Пятое: «О. — семейный, надёжный человек». И внизу, отдельно, подчёркнуто: «Не говорить о деньгах на семью, о кредите за машину и о маме!!!»
Я читала и не знала, плакать мне или смеяться. Пятым пунктом стояла я. Точнее, не я, а то, что у него есть жена. Как склад в Твери.
— Выучи, — сказал Олег. — Хотя бы второй и третий. И платье надень синее, оно тебе идёт.
Двадцать девятого я надела свитер. Серый, толстый, который носила дома, когда работала. И джинсы. Не из протеста, честное слово. Просто я подумала, что если он хотел ужинать с женой, над которой смеялся весь зал, то пусть ужинает с ней, а не с той, которую нарядили для зала. Листок я сунула в карман пуховика. Сама не знаю зачем. Может быть, чтобы не врать Олегу, что я его взяла.
Гордеев пришёл без двух минут семь. Один. Машина с водителем осталась у тротуара, и я видела через стекло, как водитель откинул сиденье и достал телефон. Гордеев был в простом тёмном пальто, без шарфа. Он огляделся, увидел подносы, очередь, гирлянду из фольги над кассой и, кажется, слегка улыбнулся.
— Я тут был, — сказал он вместо «здравствуйте». — В восемьдесят шестом. Здесь тогда была пельменная. Мы с ребятами из общаги сюда ходили, когда стипендию давали.
— Блины с селёдкой здесь хорошие, — сказала я.
— Тогда с селёдкой.
Мы встали в очередь. Гордеев, владелец холдинга, которого боялся весь мужнин офис, стоял за студенткой с розовыми волосами и читал меню на стене, щурясь, потому что очки забыл в машине. Я прочитала ему вслух. Он взял блины с селёдкой, с мясом и морс. Я взяла со сметаной и чай. На кассе я достала свою карту прежде, чем он успел пошевелиться.
— Вера…
— Вы уже заплатили миллион, — сказала я. — Это за мой счёт. Тысяча сто сорок рублей.
Он посмотрел на меня, помолчал и убрал бумажник.
— Хорошо.
Мы сели у окна. Сначала было неловко, очень неловко. Я не знала, о чём с ним говорить, и он, по-моему, тоже не знал. Он ел аккуратно, по-деловому, как, наверное, работал. Потом спросил:
— Вы чем занимаетесь?
Не «вы работаете?» и не «а вы домохозяйка?», а вот так. И я сказала, что перевожу. Он спросил, что именно, и я рассказала про упаковочную машину, и про «Achtung! Verletzungsgefahr!» сорок раз, и про то, что немецкие инженеры пишут инструкции так, будто читатель ничего не знает, но при этом очень умный, а наши пишут так, будто читатель всё знает, но дурак. Он засмеялся. Коротко, но по-настоящему.
— У нас на складе в Подольске стоит немецкая сортировочная линия, — сказал он. — Так наши инструкцию к ней так и не перевели толком. Механики по картинкам разбираются.
— По картинкам у немцев тоже хорошо, — сказала я. — Только с картинками всегда кто-нибудь палец теряет.
Он кивнул серьёзно, как будто я сказала что-то важное. Потом мы говорили про общежитие, про то, как в девяностые он возил на «газели» коробки с китайскими кроссовками, про то, как я в двадцать пять лет лазила по немецкому заводу под Ганновером и ко мне приставал мастер смены, которому я на нижнесаксонском диалекте объяснила, куда ему идти, и он меня зауважал. Я давно так не говорила. Я даже не помнила, когда последний раз рассказывала кому-то что-то про себя, а не про Олега, не про его маму, не про ремонт.
Где-то посреди второго блина Гордеев отложил вилку.
— Не скучно, — сказал он.
Я не сразу поняла, о чём он. А когда поняла, у меня вдруг защипало в носу, и я уставилась в чай, чтобы не расплакаться в блинной при хозяине холдинга.
— Зачем вы это сделали? — спросила я, когда смогла. — Там, на аукционе.
Он пожал плечами.
— Не люблю, когда смеются над тем, кто не может ответить. И вечер этот — моя затея. Я его придумал пятнадцать лет назад, когда у нас в компании было сорок человек. А теперь сижу в последнем ряду и смотрю, как мой начальник отдела продаёт жену за сто рублей, а мои люди ставят по пятьсот, чтобы было смешнее. — Он помолчал. — Неприятно было. Как будто в собственном доме нашёл грязь.
Это было честно, и мне стало немного обидно, хотя я не сразу поняла почему. Наверное, мне хотелось, чтобы он сделал это из-за меня. А он сделал это из-за своего вечера, из-за своей компании, из-за себя. И ещё немножко из-за меня, но немножко.
— Муж просил вам что-нибудь передать? — спросил он.
Спросил прямо, без улыбки. Он не был дураком, этот человек, и не делал вид, что не понимает, как устроен мир, в котором он хозяин.
Я могла соврать. Могла сказать «нет» и пересказать тезисы своими словами, как будто это я сама так думаю. Олег бы так и хотел. Могла сказать «нет» и ничего не пересказывать. Вместо этого я сунула руку в карман пуховика, который висел на спинке стула, достала тетрадный листок и положила на стол между его морсом и моим чаем.
Гордеев посмотрел на листок. Потом на меня. Достал из внутреннего кармана очки — оказывается, они всё-таки были при нём, — надел и прочитал. Медленно, до конца, включая подчёркнутое внизу. Я видела, как у него дрогнул угол рта на пятом пункте.
— Цифры верные, — сказал он, снимая очки. — Плюс восемнадцать. Склад в Твери тоже он. А Кравцов действительно хороший специалист, тут ваш муж справедлив.
Он сложил листок вдвое и подвинул его обратно ко мне.
— Я его, наверное, назначу, — сказал он. — Он лучший по результатам, а мне нужны результаты. Я думал об этом и после аукциона тоже. — Он посмотрел на меня внимательно. — Но если вы скажете, что не надо, я не назначу. Поставлю Кравцова, он справится. Мне, честно говоря, всё равно, кто из них.
У меня похолодели руки, как тогда в зале.
— Почему я?
— Потому что он вас выставил. Было бы справедливо, если бы теперь вы его.
Он сказал это спокойно, как говорят о погоде или о курсе валют. И я вдруг поняла, что он не шутит и не проверяет меня. Он действительно положил передо мной Олега, его два года, его плюс восемнадцать, его кредит за машину и его маму. Одно моё слово, и всё. Я представила, как Олег узнаёт, что назначили Кравцова. Как он сидит на табуретке в кухне и трёт лицо ладонями. Как он никогда не узнаёт почему, но всё равно догадывается. И мне на секунду, всего на секунду, стало так сладко от этой мысли, что я испугалась.
— Нет, — сказала я.
— Нет — не назначать?
— Нет, я не буду решать. Это ваша компания и ваши люди. Я не хочу, чтобы меня… — Я запнулась, подбирая слово, и вспомнила Олега на сцене, как он делал вид, что подбирает слово. — Я не хочу снова быть лотом. Ни за него, ни против.
Гордеев долго молчал. Потом кивнул.
— Понятно, — сказал он. — Тогда решу сам.
Больше мы об Олеге не говорили. Он доел блин, спросил, сколько стоит перевод страницы технического текста, и я сказала. Он хмыкнул, что дешевле, чем его механики теряют пальцы, и я засмеялась. Работу он мне не предложил. Я потом много раз думала, хотела ли я этого, и до сих пор не знаю. Наверное, нет. Наверное, если бы предложил, я бы снова почувствовала себя лотом, только подороже.
Мы вышли на улицу в половине девятого. Шёл мелкий снег. Гордеев пожал мне руку, как мужчине, крепко, и сказал:
— Спасибо за блины, Вера Николаевна.
Сел в машину и уехал. Вот и весь ужин за миллион.
Олег ждал меня в прихожей. Он, кажется, весь вечер так и простоял, в домашних штанах и рубашке, которую не успел переодеть после работы.
— Ну? — спросил он, едва я открыла дверь.
— Я отдала ему твою бумажку.
Он побелел. Совсем как тогда на сцене.
— Ты… что? Ты с ума сошла? Ты ему отдала… то есть ты прямо… Вера!
— Он прочитал. Сказал, цифры верные.
Олег замер с открытым ртом. Потом медленно выдохнул, и я видела, как в нём что-то перещёлкивается, как он прокручивает услышанное и складывает его в другую сторону.
— Цифры верные, — повторил он. — Так и сказал?
— Так и сказал.
— А про меня? Что он про меня сказал?
— Что ты лучший по результатам.
Он сел на банкетку прямо в прихожей и засмеялся. Нервно, с облегчением.
— Слушай, — сказал он. — А может, это и правильно, что бумажку. Он же такой, он прямой, он любит, когда без этих… Слушай, ты молодец. Вер, ты правда молодец.
Он потянулся меня обнять. Я сняла пуховик и прошла мимо, на кухню. Он не обиделся. Он, по-моему, даже не заметил.
Новый год мы встречали у его родителей. Свекровь весь вечер выспрашивала у меня про Гордеева, какой он, женат ли, сколько ему лет, и вздыхала: «Надо же, миллион, а он к вам в блинную пошёл, вот что значит простой человек». Свёкор молча ел холодец. Олег громко считал секунды до двенадцати и запускал во дворе фейерверки. Я стояла у подъезда в пуховике и смотрела, как они взрываются над детской площадкой. Я ждала, что почувствую что-нибудь. Злость, обиду, хоть что-то. Но было только то же пустое тихое место внутри. Как будто я уже съехала, а вещи ещё не забрала.
Первого января я открыла сайт с объявлениями. Просто посмотреть. Однокомнатные квартиры недалеко от метро, на длительный срок. Посмотрела и закрыла. Седьмого открыла снова. Посчитала, сколько у меня на карте «на булавки». Хватало на залог и три месяца, если не шиковать. Закрыла.
Приказ о назначении вышел пятнадцатого января. Олега поставили руководителем Северо-Западного направления. Он позвонил мне из офиса, и голос у него был такой, каким он делал мне предложение шестнадцать лет назад: звонкий, мальчишеский.
— Вер! Вер, меня назначили! Слышишь? Слушай, я тебе обещаю, мы с тобой летом в Италию, куда хочешь. Ты же хотела в Италию?
Я хотела в Германию. Посмотреть на Ганновер, где лазила по заводу в двадцать пять лет. Я говорила ему это раз десять.
— Поздравляю, — сказала я. — Правда, Олег. Ты это заработал.
— Да ладно, «заработал», — засмеялся он. — Я-то знаю, кто мне его заработал. Скромница моя.
— Я ничего не просила.
— Ну конечно, — сказал он ласково, как говорят ребёнку, который уверяет, что не брал конфету. — Ничего. Я понял. Вечером отметим.
Вечером пришли Стас с Ириной. Олег накупил еды из ресторана, достал коньяк, который берёг для особого случая. Стас поздравлял его громко и немного кисло: он, кажется, сам рассчитывал на место Олега, если того повысят, а Олег уже по дороге из офиса сказал ему, что зама будет брать из Петербурга. Ирина смотрела на меня поверх бокала и пыталась понять, что я чувствую. Я и сама пыталась.
Где-то после третьего тоста Олег встал. Постучал вилкой по бокалу, как на свадьбе.
— Друзья! — сказал он. — Я хочу выпить за мою жену. За Веру. Нет, серьёзно, послушайте. — Он положил руку мне на плечо. Тёплую, сухую, уверенную. — Вот говорят, вложения, инвестиции, стартапы… А я вам так скажу: лучшая инвестиция в истории нашей компании — это сто рублей. Выставил жену за сотню — получил должность! Вот это я понимаю, интересная жена!
Стас захохотал. Олег захохотал вместе с ним, довольный, раскрасневшийся. Он не издевался. Вот что было самое страшное: он не издевался. Он меня хвалил. Он искренне думал, что это лучшее, что можно про меня сказать, и что я должна быть польщена.
Не смеялась только Ирина. Она поставила бокал и посмотрела на меня. Не с жалостью, а как-то по-другому. Как будто увидела что-то, чего ей самой видеть не хотелось.
Я встала, сняла его руку со своего плеча и аккуратно положила её на стол, рядом с его тарелкой. Олег ещё улыбался.
— Вер, ты чего?
— Ничего, — сказала я. — Сидите. Я сейчас.
Я пошла в гостиную, где стоял мой рабочий стол, и открыла ноутбук. Нашла то самое объявление, однокомнатная на Бауманской, хозяйка Тамара Петровна, животных нельзя, курить нельзя. Написала ей, что готова посмотреть завтра и, если всё подойдёт, внести залог сразу. Было начало одиннадцатого. Тамара Петровна ответила через четыре минуты: «Приходите в двенадцать». На кухне Стас что-то рассказывал, и Олег смеялся.
Гости ушли за полночь. Ирина в прихожей обняла меня и шепнула на ухо: «Позвони мне. Слышишь? Позвони». Я кивнула. Знала, что позвоню, и знала, что через день об этом будет знать половина её знакомых. И это было уже неважно.
Олег убирал со стола, мурлыкал что-то. Я принесла из кладовки большую спортивную сумку и стала складывать в неё словари. «Большой немецко-русский политехнический», «Duden», старый Лепинг, распухший от закладок. Потом ноутбук, зарядку, папки с договорами.
Олег стоял в дверях с тарелкой в руке.
— Ты что делаешь?
— Собираюсь. Завтра посмотрю квартиру. Если подойдёт, останусь там.
— Какую квартиру? — Он поставил тарелку на подоконник. — Вер, ты чего? Из-за тоста? Да я же тебя похвалил! Я же при всех сказал, что ты… Ну ты же сама… Ты же для меня это сделала!
— Я ничего для тебя не делала, Олег. Я вообще ничего не сделала. Он назначил тебя сам.
Он смотрел на меня и не верил. Я видела, что не верит. Ему было проще поверить, что я тайком выпросила ему должность, чем что я в блинной за тысячу сто сорок рублей отказалась выбирать его судьбу. Первое было понятно: жена помогла мужу. Второе в его мире не помещалось.
— Ты обиделась, — сказал он наконец, медленно, как будто нашёл объяснение. — Ты обиделась ещё тогда, на аукционе, и всё это время копила. Да? Я же извинился!
— Извинился, — согласилась я и застегнула сумку.
Он ходил за мной по квартире, пока я собирала зубную щётку, косметичку, свитера. То просил, то злился, то говорил, что я пожалею, что мне сорок один год и что я без него даже коммуналку не умею оплатить. Это была правда: коммуналку всегда платил он, с телефона, а я даже не знала, где эта вкладка в приложении. Потом он сел на кровать и сказал тихо, почти растерянно:
— Ну хоть скажи. Что ты ему тогда сказала про меня? Что ты на самом деле ему сказала?
Я стояла в дверях спальни с сумкой на плече и думала, как ответить, чтобы он поверил. И поняла, что он не поверит, как бы я ни ответила.
— Что ты хороший работник, — сказала я.
Это была правда, и больше мне сказать ему было нечего.
