Моему сыну Илье было тридцать лет. Он терпеть не мог больницы после трагедии, в которой погиб его старший брат Андрей. Сам Илья тогда тоже получил тяжёлые травмы.
О прошлом он почти не говорил. Поэтому я не поверила своим ушам, когда однажды сын сообщил:
— Мам, я хочу стать донором для пятилетней девочки.
— Для какой девочки?
— Её зовут Даша. У неё отказывают почки, а родственники не подошли.
Я напомнила Илье, что он всю жизнь боялся больниц и не обязан рисковать здоровьем ради незнакомого ребёнка.
Он сам прошёл обследование и оказался совместим с Дашей.
— Ей всего пять лет, мам, — тихо сказал он. — Она должна учиться кататься на велосипеде, а не лежать в больнице и ждать, когда ей станет хуже.
Операцию проводили в областной больнице. Я сидела в коридоре рядом со Светланой, мамой Даши, и ждала новостей.
Пересадка прошла успешно. Девочка начала восстанавливаться, и врачи говорили, что скоро она сможет вернуться домой.
Но через несколько дней Илье внезапно стало хуже.
Перед рассветом он ненадолго пришёл в себя и сжал мою руку.
— Мам, что бы ни случилось, не вини Дашу.
— Конечно, не буду! Илья, что происходит?
Он посмотрел на меня и прошептал:
— И Светлану тоже не вини.
— Но почему я должна её винить?
Сын хотел что-то сказать, но промолчал. Через несколько минут его состояние резко ухудшилось, и Илья умер ещё до рассвета.
На похоронах все называли его героем. Светлана плакала, прижимая к себе Дашу, и повторяла, что мой сын спас её дочь. Но мне не нужен был герой, мне нужен был мой сын.
На следующий день после похорон Светлана пришла ко мне вместе с Дашей. Девочка держала рисунок, а её мама — сложенный лист бумаги.
— Илья так и не рассказал вам, почему стал донором, правда? — спросила Светлана.
Я развернула записку, и первые строки заставили меня понять, что я совсем не знала настоящей причины поступка сына...
Почерк был Ильи. Мелкий, с наклоном влево. Ровно писать он так и не научился после того, как ему собирали правую руку.
«Мама. Дашин папа — Роман Ковалёв. Тот самый, из второй машины. Если ты это читаешь, значит, я сам тебе так и не сказал. Прости и за это тоже».
Первые строки я прочитала два раза. Потом посмотрела на Светлану. Она стояла в прихожей, не разувшись, и держала Дашу за плечо.
— Читайте дальше, — сказала она. — Я подожду. Или мы уйдём, как скажете.
Пройти я их не пригласила. Села прямо на обувную тумбочку и стала читать дальше.
«Андрей в ту ночь был выпивший. Ты это знаешь, ты видела экспертизу, но решила, что это ничего не значит. Перед поворотом на Сосновку он пошёл на обгон фуры, я ему кричал. Ковалёв ехал навстречу и ушёл вправо, сколько мог. Не успел. А следователю я сказал, что это он выехал на нашу полосу. Я лежал в реанимации, пришли с протоколом, ты сидела в коридоре, и я подумал: если скажу правду, у тебя не останется даже того, что Андрей не виноват. Думал, это уже ничего не изменит, Ковалёв ведь тоже погиб. А потом ты подала в суд на его жену.
Я просил тебя не подавать. Ты помнишь. Ты решила, что я просто устал.
Светлану я нашёл два года назад. Хотел отдать ей деньги, она меня выгнала. Потом узнал про Дашу. Я делаю это не из-за вины, мама. Вернее, не только из-за неё. Один раз я уже промолчал, когда надо было говорить, и второй раз стоять и смотреть не хочу.
Светлана всё знает. Я ей сам рассказал ещё до обследования. Она могла отказаться. Не отказалась, потому что это её ребёнок. Ты бы тоже не отказалась.
Не вини их. Если хочется кого-то винить — вини меня».
Внизу стояла дата: за два дня до операции.
Я сложила лист пополам, потом ещё раз и ещё, пока он не стал размером со спичечный коробок. Даша смотрела на мои руки. Рисунок она прижимала к животу, изображением к себе.
— Вы знали, — сказала я. — Когда соглашались.
— Знала.
— И всё равно взяли.
— Взяла.
Светлана не отводила глаз. Лицо у неё было серое, как у всех нас в ту неделю.
— Он вам был должен, — сказала я. — И вы с него взяли. Почкой.
— Я у него ничего не просила. Он сам пришёл. Три раза приходил, Галина Сергеевна.
— А сейчас он где? Вы это понимаете? Вы его убили.
Сказала я это громко. Не кричала, но громко. В подъезде кто-то остановился на лестнице, шаги стихли.
Даша подняла голову.
— Мама, ты убила дядю Илью?
Светлана подхватила её на руки так резко, что рисунок выпал. Ничего мне не ответила. Толкнула дверь плечом и ушла, я слышала, как она спускается, не дожидаясь лифта, и как Даша спрашивает внизу уже тоненько: «Мам, ну правда?»
Рисунок лежал у тумбочки. Мужчина и девочка, оба с палками вместо рук, у обоих на боку по розовому квадрату. Я не сразу поняла, что это пластыри.
До вечера я его так и не подняла.
Ночью я открыла приложение банка и стала листать историю вниз, до самого начала. Листала долго: пенсия, коммуналка, переводы Илье на лекарства, когда у него болела спина. А между ними, почти четыре года, — «ФССП России», по одиннадцать тысяч с копейками, иногда по девять. Я их никогда не считала. Приходили, и ладно. Складывала на отдельный вклад, который так и назывался — «Андрюше».
Посчитала. Сорок семь переводов. Последний — прошлой весной, двенадцать тысяч триста, закрывающий.
Всё, что лежало на вкладе, я три года назад отдала за памятник. Чёрный гранит, портрет во весь рост, Андрюша в своей кожаной куртке. Мастер ещё сказал тогда, что такие делают редко, дорого. Я ответила, что сын заслуживает.
Про экспертизу Илья написал правду. Ноль шесть промилле. Следователь, молодой парень с ожогом на шее, показал мне бумагу, а я ему сказала, что столько бывает от кефира и что я пойду жаловаться. Он пожал плечами и больше про это не заговаривал. Дело закрыли в связи со смертью виновного. Виновным записали Ковалёва.
А про суд я помнила даже слишком хорошо. Илья тогда только начал ходить без палки. Сидел на кухне, крутил в пальцах солонку и сказал: «Мам, не надо. Она беременная». А я ответила: «А я, по-твоему, не мать?» Он поставил солонку и ушёл к себе. Больше мы про это не разговаривали. Никогда.
Через два дня позвонил Олег, хозяин квартиры, которую снимал Илья. Извинился, долго мялся и наконец сказал, что у него жильцы с первого числа, и нельзя ли освободить к выходным. Я сказала, что можно.
Помогать поехал Кирилл, сын соседки, у него «Газель». Квартира была маленькая, однокомнатная, Илья жил в ней четыре года и так толком и не обжился: книги на полу стопками, на кухне две кастрюли. В холодильнике стоял кефир, срок годности у которого кончился в день похорон. Я вылила его в раковину и долго потом мыла бутылку, хотя её можно было просто выбросить.
В прихожей за курткой стояла большая коробка. Кирилл спросил, куда её, в машину или на помойку. Я прочитала на боку: «Велосипед детский, 14 дюймов, боковые колёса в комплекте». Сверху скотчем был прилеплен чек. Куплен за девять дней до операции.
— В машину, — сказала я.
Коробка прожила у меня в коридоре три дня. Я об неё спотыкалась. На четвёртый день я написала Светлане. Переписывала раз шесть. Сначала получилось длинно, с «я не имела права» и «простите, если сможете», и я всё это стёрла: выходило, будто я пишу, чтобы мне самой полегчало. В итоге отправила так: «Светлана, это Галина Сергеевна. У меня велосипед, Илья купил его Даше. Куда привезти?»
Весь день ответа не было. Я поехала на кладбище, хотя собиралась только в субботу. Земля на Илюшиной могиле осела, венки завалились набок. Я их поправила. На Андрюшин памятник смотреть не хотелось, но он стоит рядом, никуда от него не денешься. Я протёрла ему стекло над портретом, как всегда. Руки сделали это сами.
Светлана ответила на следующий вечер.
«Даша второй день спрашивает, правда ли я убила дядю Илью. Я не знаю, что ей говорить. Велосипед ей пока нельзя, шов».
Через час пришло второе сообщение: адрес и «Завтра после четырёх, у нас утром анализы».
Жили они на Северном, в панельной девятиэтажке, на втором этаже. Коробку я везла на такси и по лестнице тащила сама, лифт не работал. Светлана открыла дверь, посмотрела на коробку, потом на меня и молча протянула одноразовую маску.
— Руки в ванной, потом вот этим, — она показала на флакон с антисептиком на полке. — У неё иммунитет сейчас на нуле. Таблетки такие, чтобы почка не отторгалась.
Я вымыла руки, протёрла, надела маску. Разуваясь, заметила, что тапочки для гостей у них новые, ещё с этикеткой. Наверное, их тоже купили к выписке.
Даша сидела на диване перед мультиками. Лицо у неё за эти дни округлилось, щёки стали пухлые, какие бывают от гормонов. Меня она узнала и подтянула колени к подбородку.
Я села на край кресла. Мультик так и шёл, Светлана его не выключила.
— Даша, — сказала я. — Я тогда у двери сказала неправду. Мама никого не убивала.
Она посмотрела на Светлану. Та стояла в дверях кухни и кивнула.
— Дядя Илья заболел после операции. Так бывает, очень редко, но бывает. Это не мама виновата. И не ты.
— А ты зачем сказала?
Хорошо ответить на это я не смогла.
— Я злилась. Когда злишься, можно наговорить лишнего. Взрослые тоже так делают.
Даша подумала.
— А почку надо обратно отдавать?
— Нет. Она теперь твоя.
— Насовсем?
— Насовсем.
Даша опять повернулась к мультику, и было видно, что разговор для неё закончен. Светлана позвала меня на кухню.
Кухня была крошечная, на холодильнике висело расписание приёма таблеток, расчерченное по часам, с галочками. Светлана поставила чайник, но так его и не включила.
— Я хочу вернуть вам деньги, — сказала я. — Пятьсот двадцать. Сразу всё не смогу, придётся продавать дачу. Но верну.
— Дачу не надо.
— Это моё дело.
— Галина Сергеевна. — Она села напротив. — Вы знаете, откуда эти деньги брались?
— Удерживали с вас, наверное. С зарплаты.
— С пособия сначала. Потом с зарплаты. Я в аптеке работаю, у нас зарплаты сами понимаете какие. Половину давала Нина Степановна, Ромина мама. Со своей пенсии. Каждый месяц привозила пять тысяч в конверте. Говорила: раз Рома виноват, значит, надо платить, нечего людям в глаза не смотреть.
Я молчала.
— Она в Малых Двориках живёт. Там все друг друга знают. Ей шесть лет говорят в спину, что сын у неё пьяный был и убил парня. Он вообще не пил, у него язва была. На кладбище она днём не ходит. Только вечером, чтобы никто не видел.
— Почему вы тогда не спорили? На суде?
— С чем спорить? — Она пожала плечами. — Я на пятом месяце, муж в морге, а у вас единственный свидетель, и тот в реанимации. Юрист, какого я нашла, сказал: соглашайтесь на то, что суд назначит, торговаться бесполезно. Я и согласилась.
— А теперь? Можно ведь что-то сделать. Пересмотреть.
— Юрист Ильи мне объяснял. Можно попробовать. Годами. Записка — не доказательство: почерк, человек после травмы, эмоции. Кого судить? Андрея? Илью? — Она наконец включила чайник. — Я не пойду. У Даши анализы раз в неделю, у меня работа. Я не хочу ещё три года ходить по кабинетам.
— А деньги?
— А деньги мне сейчас очень нужны, не буду врать. Лекарства одни — вы бы видели. Но я их у вас не возьму, пока вы у Нины Степановны не побываете. Иначе выйдет, что вы расплатились и всё, чистая.
Чайник закипел и щёлкнул. Никто из нас к нему не потянулся.
— Вы ей сказали, кто донор? — спросила я.
— Нет. Сказала, что по базе нашёлся, чужой парень. Если бы она узнала, чей он брат, она бы... я не знаю, что бы она сделала. Может, запретила бы. Может, нет. Я рисковать не стала.
— Значит, вы ей тоже соврали.
— Соврала. — Она посмотрела на меня прямо. — Видите, у нас тут у всех есть за что друг друга винить.
Велосипед я занесла в комнату и оставила у стены, не распаковывая. Даша спросила, какого он цвета. Я не знала. На коробке была нарисована только рама, а какого цвета — не написано.
Дома я позвонила Аркадию Львовичу, юристу, который вёл тогда мой иск. Он меня вспомнил, спросил, как дела, и я рассказала ему всё, кроме Даши. Он долго молчал в трубку, потом сказал:
— Галина Сергеевна, по закону вы никому ничего не должны. Решение законное, вступило в силу, исполнено. Записка ваша юридически ничего не стоит. Положите её в шкаф и живите спокойно. Вы только что сына похоронили. Не надо сейчас себя добивать.
— А если я хочу вернуть?
— Дарите, кому хотите, это ваше право. Только не вздумайте нигде письменно признавать, что показания были ложные. Это уже совсем другая история, а у вас, простите, могила рядом.
Я поблагодарила его и положила трубку. Он говорил разумно. Всю жизнь я считала, что разумно — это правильно.
В субботу я поехала в Малые Дворики. Автобус от автовокзала шёл два часа десять минут, потом я ещё сорок минут шла пешком от трассы, потому что до самой деревни автобус не заезжал. Адрес дала Светлана. Не сразу: сначала спросила, точно ли я поеду, а потом предупредила, что позвонит Нине Степановне и скажет только, что к ней приедет женщина по поводу Ромы. Больше ничего.
Дом был с синим забором, во дворе лаяла собака на цепи. Нина Степановна вышла на крыльцо в куртке поверх халата. Невысокая, сухая, волосы убраны под платок.
— Вы от Светы?
— Я Галина Сергеевна Воронова. Мать Андрея Воронова.
Фамилию она знала. По судебным бумагам, по исполнительному листу, по сорока семи месяцам. Постояла, держась за перила. Собака всё лаяла, она прикрикнула на неё, не оборачиваясь.
— Чего вам?
— Поговорить.
— Мы с вами уже поговорили. Через приставов.
Но калитку открыла. В дом не позвала, повела на веранду: там стоял стол под клеёнкой и на нём ведро с яблоками. Она села и принялась перебирать яблоки, откладывая гнилые в сторону. Я осталась стоять.
— Ваш сын не был виноват, — сказала я. — Виноват был мой.
Нина Степановна взяла следующее яблоко.
— Кто сказал?
— Мой младший. Илья. Он был в машине и дал тогда неправильные показания. Андрей обгонял фуру. Выпивший. Ваш Роман уходил от него.
— А сейчас он где, ваш младший?
— Умер. Две недели назад.
Она подняла голову.
— От чего?
Я могла сказать «после операции» — это была бы правда. Но я сказала всё.
— Он отдал почку Даше. Донором был он. Через несколько дней после операции оторвался тромб.
Яблоко она положила обратно в ведро, к хорошим, хотя оно было с бочком.
— Света сказала, чужой парень. По базе.
— Она не хотела, чтобы вы знали.
— Ну конечно. — Нина Степановна вытерла руки о халат. — Значит, я теперь его ещё и благодарить должна. Вашего.
Я ничего не ответила. Она долго смотрела во двор, на собаку, которая уже улеглась и положила морду на лапы.
— Я Роме на кладбище по вечерам хожу, — сказала она. — Знаете, почему?
— Света говорила.
— Света говорила... — Она покачала головой. — А у нас в магазине Людмила до сих пор, как я захожу, разговор заводит: вот, мол, пьют за рулём, а потом людей хоронят. Громко. Я деньги на прилавок кладу и молчу. Думаю: а вдруг правда. Я же не видела.
— Неправда.
— Это вы сейчас говорите. Вы уедете в два часа, а мне тут жить.
— Что мне сделать?
Она встала, ушла в дом и вернулась с тетрадкой в клетку и ручкой. Положила их передо мной на клеёнку, рядом с ведром.
— Напишите. Своей рукой. Как было. И подпишитесь полностью, с отчеством.
— Кому вы это покажете?
— Кому захочу. Людмиле. Батюшке. Дашке, когда вырастет. Может, никому. — Она села обратно. — Слова мне не нужны. Слова я сама себе шесть лет говорю.
Я вспомнила Аркадия Львовича. Письменно не признавать. Могила рядом. Я села за стол.
Писала медленно. Руки у меня сухие, ручку держат плохо. «Я, Воронова Галина Сергеевна, мать Воронова Андрея Викторовича, сообщаю, что в ночь на четырнадцатое февраля...» Дальше пошло проще. Про обгон, про поворот на Сосновку, про то, что Роман Ковалёв уходил вправо и не успел. Про то, что мой сын Илья дал ложные показания, а я, зная результаты экспертизы, подала иск к вдове Ковалёва и получила по решению суда пятьсот двадцать тысяч рублей.
Нина Степановна не заглядывала, но, когда я дописала и развернула тетрадку к ней, прочитала внимательно, водя пальцем по строчкам. Потом постучала ногтем по одному месту.
— Тут вот. «Андрей обгонял». Напишите, какой он был.
Я поняла, о чём она. Посмотрела на неё. Она тоже смотрела на меня и ждала, не торопила.
Шесть лет я говорила про кефир. Следователю, сестре, самой себе. Про то, что ноль шесть — это почти ничего. Что Андрюша был осторожный. Что он никогда.
Я взяла ручку и после слова «Андрей» вписала сверху мелко, между строчками: «в состоянии алкогольного опьянения». Ручка у Нины Степановны была с логотипом какой-то аптеки и писала плохо, буквы приходилось обводить по второму разу.
